Они говорили по-лезгински, но Бэлла, забившаяся в темный угол сакли, передала мне потом весь разговор ее мужа с отцом и муллой.
— Я слишком еще слаб, отец, — тихо отвечал Израил, — чтобы говорить с тобой, отложи твое дело до следующего раза!
— Не отнекивайся немощью, Израил! Только женщины и дети предаются болезням, — сурово отвечал ему старый наиб. — Ты джигит, а джигит должен быть выносливым и сильным, несмотря на недуг. Ты знаешь мое желание, мой сын: ты войдешь в мое поместье не иначе, как за руку с новой женой, Эйше!
Израил встрепенулся. Бледное лицо его вспыхнуло горячим румянцем.
— Ты знаешь мое решение, отец, — сказал он твердо. — Я говорил тебе его не раз, повторю еще, если надо: Израил имеет уже одну жену и не хочет иной жены, кроме Бэллы!
— Помни же, сын, что если твое решение не изменится, то ни одного коня из моих табунов, ни одной овцы из моего стада, ни одного червонца от моих богатств не получишь ты от меня… — разом вспылил наиб. — Одумайся, Израил, пока еще не поздно! Все равно я не допущу тебя оставаться с Бэллой и вырву тебя силой из ее рук!
И разгневанный наиб вышел из кунацкой вместе с муллой, который во все время разговора не переставал метать на меня пронизывающие, злые взгляды.
Хаджи-Магомет приблизился к больному.
— Кунак Израил, — сказал он тихо, — благословение Аллаха да будет над тобой за мою Бэллу!
И он подал ему свою смуглую, твердую руку, которую молодой горец почтительно пожал.