— Ах, mesdam'очки, черного бы хлебца теперь с солью, да побольше! — мечтательно проговорила Миля.
— Душки, смотрите, смотрите, елка! — вскричала подошедшая было к окну Маруся.
Мы встрепенулись и бросились к ней. «Верхний» заразный лазарет выходил окнами на улицу, и можно было отлично видеть внутренность противоположного дома.
В большой, роскошно убранной комнате горела чудесная, громадная елка, украшенная красивыми бонбоньерками, фонариками и свечами. Вокруг елки толпились нарядные дети и еще более их нарядные взрослые… Они оживленно смеялись и разговаривали. Высокая, красивая дама, очевидно хозяйка дома, уселась за рояль, и мгновенно все закружилось, запрыгало и завертелось в веселом танце.
— Вот это я понимаю! Это жизнь! — вскричала Кира. — Как они веселятся… счастливые!..
Тесно прижавшись друг к другу, не проронив ни слова, стояли мы у окна, с завистью глядя на веселый праздник богатых, довольных и здоровых людей. Каждая из девочек невольно перенеслась мыслью к своей семье, проводившей, может быть, так же весело рождественские праздники.
— Мне же не о ком было мечтать. У меня не было ни дома, ни семьи, ни близких… Вид чужого счастья не раздражал меня, но какая-то неясная тоска жалила мне сердце.
И вдруг нежные, дрожащие звуки слабого, надтреснутого голоса заставили меня живо обернуться.
Варюша Чикунина уже не дремала больше. Она сидела на своей постели, смотрела широко раскрытыми, воспаленными глазами на елку в чужом окне и своим слабым от болезни голоском выводила тропарь праздника.
— Варюша! Что ты, Господь с тобою! Разве можно тебе петь! — кинулись мы к ней.