Я никогда в мире не забуду этой минуты. Каким отчаянием наполнилось мое сердце! Как мучительно затрепетала болью разочарованная неподдельным настоящим горем моя маленькая душа. Хотелось убежать куда-нибудь в лес, подальше, в самую чащу, в самые дебри, чтобы не видеть и не слышать никого и ничего… а больше всего я боялась встретиться глазами со взором Липочки. Как она должна была торжествовать сейчас, эта ненавистная невеста моего отца, моя будущая мачеха, девушка, отнявшая от меня с этой минуты всю мою радость, весь мой покой милого беззаботного детства! В отчаянии я закрыла лицо руками, забыв в эту минуту обо всех тех, кто окружал меня. Мое сердце билось так сильно, что, казалось мне, я слышала его неровные мучительно-громкие стуки. Ах, мне искренно хотелось умереть, исчезнуть в тот миг. Не помню, сколько времени я так простояла с закрытым руками лицом, с невидящими глазами и бьющимся как подстреленная птица сердцем… Я слышала смутно, как сквозь сон, звон бокалов, громкие приветствия, веселые голоса.
Вдруг кто-то крепко и нежно обвил мои плечи руками.
— А ты меня не хочешь поздравить, Люся моя? Ты не хочешь поцеловать меня, моя милая злая девочка? Или ты не рада тому, что мы теперь никогда не расстанемся с тобою, что я буду женой твоего папы?
Что это? Во сне это или наяву?… Я узнаю этот милый голос из тысячи, я нежно люблю его, а его чудесную обладательницу еще сильнее, еще больше. Отрываю руки от лица… Так и есть… она!.. Это она. Она моя Ганя, моя любимая, моя родная!
На миг все путается в моей голове…
Мелькает нелепая мысль о женитьбе отца на Липочке… Затем ясно и светло делается и в голове и на сердце.
— Так это вы, вы… а не она… не «звонилка» вы будете моей мамой!.. — шепчу я с растерянным лицом и счастливой улыбкой, глядя виноватыми молящими глазами в лицо Гани.
— А ты, как будто, и не рада этому, девочка? — шепчет она ласково и грустно. Я едва даю ей договорить. Я делаюсь как помешанная. Я плачу и смеюсь в одно и то же время. Потом бросаюсь на шею Гане и целую, целую ее без конца. Подходит отец, улыбающийся, довольный, с искорками счастья в добрых серьезных глазах.
— Я рада, папочка, я так рада! — обнимая и целуя его, лепечу я.
Потом вспоминаю сразу мою дерзость, обиду, нанесенную «звонилке», мое отчаяние, и стремительно бросаюсь к Олимпиаде Ивановне, обнимаю ее, еще смущенную, еще не опомнившуюся от ее волнения, крепко целую ее толстенькую мордочку, окруженную пышными волосами, и шепчу в ее разгоревшееся малиновое ушко: