— Господи, срам-то какой!
Тихо посмеиваются в избе мальчики, хихикают, шепчутся.
— Блажной этот Варфушка, прости Господи! Ровно дубиной ему память отшибло. Намедни еще учил, а нынче ни в зуб толкнуть…
И жжет сильнее от этого шепота и без того жгучий стыд Варфоломея. Стыд до боли, до головокружения. Вот, даже в глазах зарябило от напряженного желания понять буквы, но все напрасно.
В голове пусто сейчас. Ни памяти, ни образов того, что учил накануне.
Ах, горе, горе!..
Напрягает все умственные силенки ребенок. Хватается, как утопающий за соломинку, за первую букву.
— Глаголь! — срывается тихо, как стон, с побледневших губок.
— Врешь! Рцы это! Несмысленыш этакий! Доколе тебе твердить? — гневно кричит, потерявший всякое терпение с ним, учитель. — Становись на колени, протяни руку.
Покорно опускается на колени маленькая фигурка, протягивается розовою ладонью кверху загорелая рука.