А на соседней скамейке бойкая Оня Лихарева рассказывает что-то, размахивая руками, своему отцу, сторожу при казенных дровяных складах Илье Лихареву.
- Вот уморушка-то, тятя, кабы ты видел только! Он от нее - она за ним... Он ровно заяц, она-то волчицей... Гоп-ля, гоп-ля - чуть не по колено-то снегу! Знатно выкупалась! Что и говорить! - И Оня сдержанно смеется, прикрывая рот одной рукой и запихивая в него в то же время другой кусок медового пряника.
- Ах, баловные! Ах, баловные! Вот бы, кажись, срезал я хорошую прутину, да прутиной-то вас, баловные! Узнали бы, как над благодетельницами смеяться! - шевеля сивыми усами и улыбаясь помимо воли, шепчет Илья Ильич, смягчая свой грубый голос.
- Да какая же она благодетельница, тятя, что ты! Она - Пашка! - громче смеется Оня.
- Тес! Что ты! Молчи, непутевая! Еще услышит кто! - испуганно машет рукой на свою любимицу отец.
- Это они про котят давешних! - соображает Дуня, подхватив чутким детским слухом Онин рассказ.
Дуня принадлежит к числу тех приюток, которых никто не навещает.
С непонятной ей самой завистью смотрит девочка на тех счастливиц, которые хотя бы однажды в неделю могут видеть своих близких и кровных, поверять им свои маленькие приютские радости, горести и дела. Вот скромно в уголку у печки сидит более чем бедно одетая бабушка Оли Чурковой. Про нее говорят, что она нищая, побирается Христовым именем, а все же видно сразу, что дорога она своей внучке Оле. Малютка Оля прильнула к иссохшей груди бабушки, не замечает ее ветхих лохмотьев, ее убогого вида и ласкает и милует ее.
Дуня так задумалась, глядя на чужую радость, что не расслышала, как Дорушка, сидевшая совсем близко от ее уголка, оживленно заговорила, прижимаясь к матери.
- Вот она, мамочка... Видишь? Дунятка моя! Тихонькая она! Грустненькая! Скучает по деревне... Позови ее, мамочка! Приласкай. У нее ни тяти, ни мамы... Тятю под машиной смололо. Бабушка померла. Можно ее к нам подозвать, мамочка?