- Ага! Ты паясничать! Смешить! Забавлять воспитанниц! Мешать работать в часы рукоделий! Хорошо же, ступай в угол - это первое; а второе - запомни хорошенько, на носу своем заруби: еще одна подобная глупая выходка - и... и я попрошу разрешения у Екатерины Ивановны остричь твои глупые лохмы под гребенку.
- Это нельзя сделать! - произнес спокойно звонкий голос Румянцевой.
- Молчи! Молчи! Наташа! Ах! Наташа! - зашептали испуганно с двух сторон Дорушка и Дуня, дергая ее за передник.
Лицо Павлы Артемьевны побагровело.
- Что ты сказала? - едва сдерживаясь, проговорила она.
- Я сказала, что этого нельзя сделать! - произнесла так же спокойно девочка. - Ведь стригут только малышей-первоотделенок... Или в наказание... А я ничего дурного не сделала, за что бы надо было наказывать меня.
- Но ты дерзкая девчонка... и будешь наказана! - совсем уже не владея собою, произнесла надзирательница. - Еще один проступок, одна дерзость, и ты лишишься твоих бесподобных кудрей!
Последняя фраза прозвучала насмешливо, и ярко-розовое личико Наташи побледнело как-то сразу. Самолюбивая, избалованная девочка не прощала обид...
- Я отплачу этой фурии, - произнесла она сквозь стиснутые зубы, проходя мимо Фенички с видом оскорбленной королевы в угол за печкой, где уже по своему обыкновению находилась вечно наказанная шалунья Оня Лихарева, показывавшая уже издали в улыбке свои мелкие мышиные зубки и незаметно делая головою Наташе какой-то едва уловимый знак.
В руках у Они был чулок. Она вязала его. Всем наказанным полагалось вязать чулки, так как, стоя в углу или у печки, было трудно шить или метить...