- Не знаю... как и сказать тебе, право... Даст господь, и пустяки все это... А может статься, и плохо придется ей, Наташе... И впрямь плохо...
- Что ж, - вмешалась в разговор маленькая сухонькая с пергаментным лицом "примерница" Соня Кузьменко, и на ее острых от худобы скулах выступили два ярких пятна, - что ж, девицы, ежели помрет - так ей же лучше. Хорошо помереть в отрочестве... Прямо к престолу господню ангелом-херувимом взлетишь, безгрешным! Так-то оно!
При этих словах Дуня сделалась белее ее белой головной косынки.
Сейчас ее незлобливое сердце готово ненавидеть эту сухую, безжалостную, по ее Дуниному мнению, Соню; ненавидеть ее скуластое лицо, редкие желтые зубы; маленькие умные и покорные глазки "примерницы".
- Нет, она будет жива, Наташенька! Она должна жить, милая! - шепчет с несвойственной ей стойкостью Дуня и жмется к Дорушке, как бы ища в ней поддержки.
В то же утро оповещенный начальницей, раньше назначенного часа доктор Николай Николаевич прискакал ради Наташи в приют.
Но девочка уже никого не узнавала. Она металась в жару... Звала покойных благодетелей... Просила взять ее из приюта... Кому-то грозила... Кому-то сулила убежать.
А к вечеру принеслась зловещей черной птицей страшная весть из лазарета.
У Наташи Румянцевой открылось воспаление.
Простудилась ли, бегая босая после бани в предыдущую ночь, девочка, или тяжелые впечатления, пережитые ею за последнее время, и резкая перемена обстановки отразились на ней и потрясли хрупкий организм изнеженного подростка, но факт был налицо: Наташа умирала.