Через пять минут Павла Артемьевна вела уже как ни в чем не бывало класс диктовки, попутно объясняя воспитанницам то одно, то другое правило грамматики.
Своим ровным, резким голосом она нанизывала фразу за фразой, строго покрикивая на нерадивую, поминутно отстающую от подруг Машу Рыжову или на маленькую, болезненную Чуркову, украшавшую то и дело чернильными кляксами свою тетрадь, но при этом лицо ее все еще хранило то недавнее выражение радости, с которым она вошла объявить счастливую весть о выздоровлении Наташи, а глаза смотрели мягче и добрее, каким-то совсем новым и непривычным им взглядом.
Это выражение не исчезло даже и тогда, когда с растерянно-глупым видом Маша Рыжова подала свою диктовку, и Павла Артемьевна при общем смехе воспитанниц прочла написанную в ней фразу:
"Кэрава томажняя шиводная; она эст драва и сена"...
- Хорошенькая должна быть корова, которая ест дрова! - усмехнулась Павла Артемьевна и прибавила, вскользь глядя на багрово покрасневшую Машу: - И когда ты писать только выучишься... "Дрова" пишешь вместо "трава", "томажняя" вместо "домашняя". А "кэрава"? Разве есть слово такое? Корова... Понимаешь? Домашнее животное; она ест траву и сено. Ах, Маша, Маша! Совсем ты неуч у нас!
Не рассердилась Павла Артемьевна и тогда, когда маленькая золотушная Оля Чуркова, мигая своими белесоватыми ресницами, подала ей свою увенчанную кляксами тетрадку. Чернильных пятен в ней насчитывалось гораздо больше, чем букв.
- Ну эта хоть годами молода... Она с Дуней ровесница, успеет еще выучиться! А тебе, Рыжова, стыдно! Пятнадцатый год, ведь не маленькая! - проговорила она без тени обидного гнева. Зато тетрадки Сони Кузьменко, Дорушки и Дуни доставили полное удовольствие надзирательнице.
- Молодец, Соня! Дорушка и Дуня! Учительницами будете! - с непривычной скоростью обратилась она к ним.
- Нет, Павла Артемьевна, мне бы лучше в монашки хотелось! - произнес глуховатый и тихий голос Кузьменко.
- Что?