- Ха-ха-ха, - заливается, смеется она, потряхивая мочалкой, - ха-ха-ха-ха! Хорошо было бы быть птицей, Дуняша... Взмахнуть так крыльями и полететь к солнцу, к облакам. Быстро! Быстро!
- Ради бога, сойди ты с окна, Наташа! Не приведи господь, оступишься! - пугливо лепечет Дуня.
Но Наташа, разрумяненная и похорошевшая от оживления под лучами весеннего солнца, с алым румянцем, снова заигравшим на этом быстро поздоровевшем лице, только машет руками и поминутно хохочет, делясь своими впечатлениями с подругой.
- Вот, гляди, птица пролетела! Какая большая! А вон идет Жилинский по двору... Точно мячик катится. Вот-то толстенный! А вон Феничка с цыганкой вытряхивают начальницины ковры... А знаешь ли, Феничка не любит меня больше! - неожиданно определяет Наташа, вздыхает и делает сердитое лицо...
- Тебя все любят! - торопится уверить ее Дуня.
- Может быть, все... ты... другие... Но не Феничка.. Как вышла я из лазарета, помнишь, как все обрадовались тогда, а она посмотрела так удивленно и говорит: "Какая ты некрасивая стала, Наташа! Ты уж меня извини, - говорит, - я тебя обожать больше не буду... Вон, - говорит, - ты худая, желтая, глаза как плошки... А я, - говорит, - красоту люблю..."
- Вот глупенькая! - возмутилась Дуня. - Да разве за красоту любят?
- Феничка за красоту... Теперь она себе в предметы другого человека выбрала... Отца дьякона. Он, говорит, красавец писаный и как грянет "многия лета" с амвона, так вся церковь дрожмя дрожит.
- Дурочка твоя Феня! - задумчиво произнесла Дуня и с явным обожаньем взглянула на подругу. - А для меня ты дороже стала еще больше после болезни. Тебя я люблю, а не красоту твою. И больная, худая, бледная ты мне во сто крат еще ближе, роднее. Жальче тогда мне тебя. Ну вот, словно вросла ты мне в сердце. И спроси кто-нибудь меня, красивая ты либо дурная, ей-богу же, не сумею рассказать! - со своей застенчивой милой улыбкой заключила простодушно девочка.
- Да... да... - с несвойственной ей задумчивостью произнесла Наташа. - Я это понимаю... У меня Арлетта была... гувернантка еще, при жизни благодетелей, - тут черные глаза подернулись туманом, - так она своего жениха, что ждал ее в Париже, вот любила! А он был страшный-престрашный, судя по карточке... Одно плечо кривое... Нос крючком. И уж не очень молодой... Но добрый-добрый и бедный-бедный... И жениться пока не мог. Денег на свадьбу не было. Она и служила у нас, деньги копила... А он там работал... И такие ласковые, хорошие письма ей писал... За эти письма, за доброту его, за сердце ангельское любила. Вот и я также за душу могу любить... - совсем уже тихо заключила Наташа.