Занятые неземным исполнением божественной, бессмертной симфонии, передаваемой Вальтером, присутствующие не заметили, как невысокая фигурка девочки с короткими вихрами черных волос, с горящими, как звезды ночного неба, глазами рванулась вперед... На цыпочках перебежала она залу и очутилась в углублении ребра рояля, прямо перед бледным, вдохновенным, поднятым кверху и ничего не видевшим, казалось, сейчас взором юного музыканта.
Горящие глаза девочки впились в это светлое, вдохновенное лицо, на котором переживалась теперь целая гамма ощущений.
В разгоряченной головке зароились недавние пережитые впечатления: такая же нарядная огромная зала в барском имении. Такой же рояль... Но за ним не этот бледный красивый юноша, а представительная, полная фигура дамы, генеральши Маковецкой... Но та же симфония, та же... И исполнение такое же... Та же игра... Тот же гимн жаворонка в поднебесной выси... те же переливчатые серебряные трели ручейка, тот же победный вихрь перед бурей, те же жуткие грозовые раскаты вдали... И тот же вопль людского горя... Все то же... Но нет уже в живых прежней исполнительницы этой божественной музыки. Она умерла, зарыта в могиле... И никогда, никогда не вернется к своей приемной дочурке она...
Острая, жгучая тоска... Боль пережитых воспоминаний... Сожаление о минувшем... Все это вихрем поднялось из глубины детской души и закружилось, и завертелось, и зашумело в ней, наполняя неописуемым страданием эту бедную маленькую душу!
И когда раскаты отдаленного грома затихли, умерли в их мрачных аккордах и снова где-то вдали заиграл рожок пастушка, собиравшего привычной музыкой разбежавшееся среди бури перепуганное стадо, Наташа рванулась еще ближе к роялю, с силой ухватилась обеими руками за руки музыканта и, сорвав их с клавиатуры с рыданием, потрясшим все ее существо. истерически закричала:
- О, перестаньте... Я не могу... не могу больше... Это играла моя покойная maman. Моя maman дорогая! - прорыдала она голосом, полным недетской муки переживаний и отчаянной, острой тоски.
И, закрыв лицо руками, опустилась на стул подле рояля.
- Боже мой! Да ведь это Наташа! Девочка милая, где же твои кудри... И это платье? К чему такой маскарад?
Высокая полная старая дама в сером шелковом платье наклонилась над плачущей.
Ее доброе лицо с длинным, типично армянским носом, с большими грустными восточными глазами и маленьким ртом с недоумением и тревогой приблизилось к девочке.