- Ни за что... Не могу... Язык... Не могу... Хоть убейте меня, не покажу ни за что. - И слезы хлынули внезапно из хорошеньких глазок Фени. Быстрым движением закрыла она лицо передником и пулей вылетела из лазаретной.
- Ничего не понимаю, хоть зарежьте! - комически развел руками доктор.
- Глупая девочка! Истеричка какая-то! Все романы тишком читает, на днях ее поймала, - желчно заговорила горбунья, и длинное лицо ее и прекрасные лучистые глаза приняли сердитое, неприятное выражение.
- А все-таки неспроста это. Ее лечить надо. А чтобы лечить, надо причину знать, от чего лечить, - произнес раздумчиво богатырь-доктор. - А ну-ка, курносенькие, кто мне возьмется разъяснить, что с ней? - совершенно иным тоном обратился он к смущенно поглядывавшим на него воспитанницам-подросткам.
- А я знаю! - краснея до ушей, выступила вперед рябая, некрасивая девочка лет четырнадцати.
- Шура Огурцова? Что же ты знаешь? Скажи.
- Знаю, что Феня вас обожает, что вы ейный предмет, Николай Николаевич. А язык предмету в жизнь свою показывать нельзя. Срам это! - бойко отрапортовала девочка.
- Что?
Доктор остолбенел. Елена Дмитриевна вспыхнула.
- О-о, глупые девочки! - не то сердито, не то жалостливо проговорила она, и болезненная судорога повела ее лицо с пылающими на нем сейчас пятнами взволнованного румянца.