- Нет! Нет! - послышался в ту же минуту скорее стон, нежели голос бросившейся вперед Дорушки. - Нет! Нет! Ради бога! Не она это, не Дуня .. Я.. Павла Артемьевна, я... разбила куколку вашу... Я виновата... Меня накажите! Меня!
Теперь слова лились фонтаном изо рта побледневшей не менее Дуни Дорушки. Девочка тряслась, как в лихорадке, стоя между надзирательницей и вконец уничтоженной маленькой подругой. Она молитвенно складывала ручонки, протягивая их к Павле Артемьевне, а большие, обычно живые карие глазки Дорушки без слов добавляли мольбу.
Что-то трогательное было во всей фигурке самоотверженной девочки, и это "трогательное" толкнулось в сердце черствой и обычно немилостивой надзирательницы.
Она положила руки на плечи Дорушки и произнесла, отчеканивая каждое слово и зорко, пытливо глядя ей прямо в зрачки:
- Это правда, Иванова, это сделала ты?
Карие глазки заметались, забегали между темными полосками Дорушкиных ресниц.
Бледные щеки девочки залило густым, алым румянцем.
- Тетенька, простите... Павла Артемьевна, голубинька, простите, виновата! - залепетала Дорушка.
Надзирательница ближе придвинула свое свежее розовое лицо к испуганному личику Дорушки.
- Это не ты сделала, а Дуня! Скажи... - прозвучал громко и отчетливо ее энергичный голос.