Ему конечно жаль маму… жаль няню, жаль того же Жоржа… но… они утешатся очень скоро и забудут его.
Да, забудут, потому что у них есть умник Жорж, которого все любят в ущерб ему, Володе.
Бедный Володя! Бедный Володя! Как тяжело ему живется на свете Божием!
И бедный Володя зашагал в темноте ночи, ничего не видя перед собою…
Постепенно голоса, звучавшие в доме и на дворе, затихали. Яркие огоньки родной усадьбы все отдалялись и отдалялись от него. Поминутно цепкие ветви кустарников удерживали его за платье… Он натыкался на кусты и деревья и все-таки шел, все шел, с трудом пробивая себе дорогу во тьме. Ноги его промокли от ночной росы, колючий холодок и сырость пронизывали насквозь. Голова ныла… Он весь дрожал от сырости, холода и волнения и все-таки медленно, но упорно подвигался вперед.
Что-то зашумело, зашуршало вокруг него… Вова вздрогнул, остановился…
— Это лес. Я в лесу! — произнес он самому себе, и снова пустился в путь. Теперь он шел поминутно натыкаясь на стволы деревьев, ударяясь о них то головой, то руками и выбиваясь с каждой минутой из сил.
Куда ни толкнется — всюду на его пути словно из-под земли вырастают деревья-великаны, и всюду он сталкивается с ними.
Теперь в этом путешествии по темному лесу Вова совершенно потерял представление о времени и о месте.
Наконец, окончательно выбившись из сил, он упал на сырую траву и заплакал… Ему было бесконечно жаль самого себя… Он не думал ни о ком, кроме себя… Он считал себя непонятым дикарем, который принужден был поступить именно так, как поступил он, Володя.