Мимо мелькали молниями дома, фонари, улицы... Проехали тихую окраину, вылетели стрелой в более шумную часть города и снова помчались в тишину. Дух захватывало от быстрой езды в груди Кати. Голова прояснилась, перестала болеть. Но сама Катя вся притихла сразу, словно опустилась как-то. Теперь перед ней ясно предстала вся изнанка её ночного приключения.
Уехать, не спросясь y брата, y Ии, это что-нибудь да значило. Неприятное чувство сознания содеянной вины пробудилось в сердце девочки. Ей уже не хотелось слушать веселой болтовни соседей, не хотелось отвечать на их вопросы. И сама поездка в моторе не представляла уже больше никакого удовольствия. Её спутники, между тем, трещали без умолку. Говорили громко, спорили о чем-то...
-- Боитесь, боитесь, mesdames, нечего и говорить, боитесь! -- смеясь и заглушая всех своим громким голосом, кричал Пестольский.
-- Нет, нет, вот глупости, волков бояться, в лес не ходить, -- надрывались барышни Завьяловы, перекрикивая молоденького корвета.
-- Да, мы в лес и не пойдем, мы поедем только на кладбище, -- загоготал Дима Николаев, широко разевая рот.
Князь Валерьян, тоненький, юркий и вертлявый, склонился к лицу Кати.
-- О чем задумались, очаровательные глазки? -- спросил он сладеньким голоском.
От Валерьяна тоже пахло вином, и язык юноши плохо ему повиновался.
Кате стало еще противнее. Еще сильнее и настойчивее зашевелилось раскаяние в глубине души от присутствия всей этой пустой и пошлой компании. Со дна её поднималась муть от всех этих глупых разговоров, беспричинного смеха и ежеминутных на каждом ухабе взвизгиваний барышень.
В это время Пестольский рассказывал с увлечением о последних скачках, о каком-то "божественном" жеребце Снобе, который "схватил" всемирное Дерби, -- но никто уже не слушал его. Заметно охмелевший Дима Николаев чуть ли не во весь голос кричал, стараясь обратить на себя внимание всей компании.