Вавилыч подметил измученное выражение безысходной тоски в глазах новой учительницы и заговорил еще мягче:
— Обживетесь, барышня, попривыкнете, у вас ничего, славу Богу, достатки есть… И курочки, и свинки, и самовар даже от прежней учительши за полтину оставлен… В огородике опять огурчики вам и капустка… Все как у людей, матушка вы моя… Это верно, спервоначалу-то как будто и неловко, а попривыкнете — весело станет… Верно говорю. Дай-кось я вам самоварчик поставлю.
И он заковылял в сени на своей деревянной ноге.
Подавив тяжелый вздох, готовый было вырваться из груди, Вавочка вынула кошелек, расплатилась с возницей, и когда тот ушел, шлепая босыми ногами, снова подошла к окну.
Так вот какова та глушь, где ей суждено схоронить ее молодость, ее лучшие ранние годы! Без людей, без дружеской ласки, без поддержки и любви!..
Она схватилась за голову, машинально опустилась на стул, единственный в комнате, и глухо, судорожно зарыдала. Сердце ее рвалось от горя и тоски. Чужие места, незнакомые люди, чуждая ей убогая обстановка — да разве она вынесет на себе это страшное бремя, взваленное ей на плечи жестокой судьбой?!
— Папа! Папа! Зачем ты умер! Зачем! Зачем! — стонало, рыдало и билось в ее груди.
Ей чудилось, что сердце разорвется в этот миг, что она задохнется сейчас, что умрет сию минуту, и ей казалась теперь более всего желанною — смерть.
— Школьная деревенская учительница! Деревенская учительница! Да разве она знает школу, деревню, детей? Разве знает этих самых крестьян, с которыми ей придется провести всю ее длинную жизнь? Нет, она не знает их! Она просто боится их, она — проводившая зиму в городе, лето в дачном курорте или за границей. Со словом крестьянин ей всегда представлялось что-то донельзя грязное, грубое, с черными ногтями, с бородатым страшным лицом.
И вот теперь… Она уже не рыдала больше, а тихо, тихо, жалобно всхлипывала, уронив голову на стол. Вдруг чье-то осторожное прикосновение к плечу заставило ее вскочить с места… Она подняла кверху залитые слезами глаза… Перед ней стоял калека сторож.