И она плакала навзрыд, стараясь заглушить судорожные рыданья, боясь разбудить весь дом, и издали крестила его дрожащей маленькой рукою.
И только сейчас понял Сергей, глядя в это милое, бледное измятое слезами лицо, на что способна выносливая душа русской женщины. Понял какое глубокое горе нанес он этому бедному сердцу, уступившему его без жалобы и слез...
А он, жалкий и несчастный смел ли он заполнять это бедное сердце -- прекрасное и великое в своем великодушии? Смел ли он навязывать ему свое горе, так постыдно сразившее его и толкавшее на самоубийство? Нет. тысячу раз нет! Он не нанесет ей нового удара, не заставить плакать милые, любящие глаза.
-- Наташа! Клянусь Богом, Наташа! -- мог только пролепетать он, потому что спазма сжала и душила его горло.
-- Ты будешь жить, ты должен жить, для мамы, для меня, для всех нас, -- говорила она, дав ему выплакаться на ее коленях. -- В жизни -- задача. Ее разрешить надо, но трудно. Ты мужчина -- не мальчик, Сергей... и ты поймешь меня... Я живу и даю счастье, потому что я любила и люблю, потому что у меня есть горе -- моя ноша, которою я горжусь, и которая не смеет облегчаться смертью. Так не мне же, слабой ДевушКе, быть тебе примером! Надеюсь, ты понял меня?
Да, он понял ее -- такую светлую и прекрасную в своем гордом сознании правды!
И любовь, струившаяся из ее глаз, открыла, осенила его и он почувствовал весь ужас, всю мелочь и ложь своего постыдного ничтожества.
А теплый и свежий эфир июльской благовонной ночи брезжил светом пробуждающегося утра.
V.
Сергей Крутинин еще спал тяжелым и неспокойным сном, обливая подушки холодным потом, когда Михаил и Наташа вышли из дому.