Прежде, нежели я успела, увидев рану, понять положение несчастного, Доуров уже очутился подле Керима.
— Ага! Наконец-то попался в мои руки, разбойник! — с мстительным торжеством прошипел он, замахиваясь кинжалом.
С поразительной ясностью запечатлелась в моей памяти эта картина — поверженный Керим, а над ним ненавистный Доуров с кинжалом в поднятой руке. И тут же я вспомнила, где видела ее. Тетка Лейла-Фатьма показала мне в своем темном окне нечто подобное полтора месяца тому назад — в лезгинском ауле. Лейла-Фатьма — колдунья. Ее гаданье сбылось…
Но если Лейла-Фатьма — колдунья, я — не глупое дитя, чтобы позволить заколоть своего беззащитного друга.
— Опомнитесь, Доуров!.. Или вы окажетесь настолько подлы, что будете бить лежачего?! — воскликнула я, отводя его руку.
Доуров вспыхнул до корней волос, хотел ответить что-то, но удержался и, молча опустив оружие, заткнул его за пояс.
— Вы правы, княжна, — миролюбиво сказал он с отвратительной улыбочкой, — вы правы! Не следует пачкать рук об этого негодяя. Слишком большая честь для него — пасть от кинжала русского офицера. Его ждет виселица, и он стоит ее.
— Молчите! — закричала я вне себя от бешенства, — вы… вы сами…
Я не закончила.
Доуров снова с перекошенным от злости лицом подскочил к Кериму и, выхватив из-за пояса казацкую нагайку, пригрозил: