Ha половине шестых переполох и суматоха.
-- У седьмушек режут кого-то! -- слышится там. Должно быть, я страшна, растерзанная, с всклокоченными волосами, с дикими блуждающими глазами, когда дрожащим от волнения голосом говорю Додо, помертвевшей от страха:
-- Если ты не отдашь мне чулки, дрянная девчонка, то... то... то я откушу тебе твой противный нос.
Додошка оглашает дортуар новым визгом -- и мои злополучные чулки летят мне прямо в лицо. В ту же минуту я слышу голос за моими плечами:
-- И тебе не стыдно!.. В одной рубашке... босая! Марш одеваться сейчас! Что "шестерки" подумают о нас Хорошенькая новенькая у седьмых!
Я быстро оглядываюсь. Передо мною стоит Петрушевич, обнявшись с княжной. Петрушевичъ мне не стыдно нисколько. Смутным инстинктом я угадываю, что она совсем, как я: и в одной рубашонке побежит, босая, и нос откусит в случае надобности... Но вон та высокая, статная, рыже-красная девочка с холодимыми глазами навыкате и такими выхоленными руками, той я стыжусь. Она, по своему характеру и привычкам, какая-то "чужая" всем этим шаловливым, отчаянным, но простеньким девочкам. Чужая и мне. И кинув косой взгляд на мои босые ноги, я невольно краснею и потупляю глаза.
Оля Петрушевич , Мышка или. "Петруша". Как ее все называют, словно угадывает мои мысли.
-- Сейчас же отдайте Воронской ее одежду! -- кричит она звонким голосом. -- Сию же минуту отдайте!
И -- странное дело! -- эта смуглая, худенькая девочка с черными искрящимися глазами и звонким голосом делает больше, гораздо больше, нежели я моей глупой угрозой откусить нос. По крайней мере, со всех сторон появляются сконфуженные детские лица и вмиг у моих ног и мои ботинки, и платье, и белье... -- Одевайся скорее! -- кричит смуглая Оля, -- я помогу тебе.
Мне остается только повиноваться. В одну минуту я уже в умывальной. Там у медных кранов моются две девочки: одна черненькая, "Мишка", которую я уже знаю, другая очень бледная, высокая, полная девочка с усталым, грустным лицом.