-- Видишь ли, Воронская, -- произнесла она. -- Ты сама мне очень нравишься. Знаешь, ты не такая как другие: в тебе есть что-то, чего нет во всех их: ты смелая какая-то, храбрая, даже отчаянная. Мне это нравится и... и... я бы охотно стала твоей подругой, a только...
-- Что только? -- начиная уже "закипать", выкрикнула я.
-- Надо узнать, позволит ли Варя...
-- Кто? Какая Варя? -- удивилась я.
-- Да Голицына-Остерман. Мы с ней с самого поступления подруги... Только она ведь редко в классе бывает: то больна, то дома. Она из-за слабого здоровья всегда дома живет. Так я думаю, что она позволит...
-- Убирайся ты с твоей Варей! -- вскричала я в бешенстве, -- мне не надо такой дружбы, в которой еще у кого-то позволения приходится спрашивать. Дружись со своей Варенькой и отстань от меня!
И, быстро схватив свою мыльницу и зубную щетку: я кинулась в дортуар, но сразу остановилась.
-- Ах! -- вырвалось у меня невольно криком восторга, неожиданности и изумления.
На пороге дортуара стояла моя ночная красавица, женщина в белом, виденная мною ночью. Так это не было ни сном, ни грезой, все происшедшее со мною вчера?..
Я смотрела, широко раскрыв глаза, вся дрожа от волнения. Она была теперь в синем платье, и едва ли еще не лучше казалась в нем, нежели в своем бальном туалете. Синий бархат воротника особенно оттенял снежную белизну и нежный румянец ее прелестного лица. Она стояла, протягивала мне руки и улыбалась.