-- Ты видишь, Господи, какая я несчастная! Я не могу больше, не могу, не могу!..
Потом я быстро повернулась к двери и прошептала чуть слышно:
-- Вы решили, что я не вернусь больше к тетям, вы не пустите меня к ним, к моим дорогим, не отдадите им, так я уйду сама! Да, уйду, убегу! Убегу! Сегодня же убегу! Это так же верно, как то, что зовут меня Лидией Воронской!
Я быстро вызвала в своей памяти милые образы моей дорогой второй мамы Лизы, крестной Оли, Лины, Ульяши. Я их всегда любила бесконечно, но в эту минуту мне казалось, что я обожала их... Самая любовь моя к "солнышку" померкла и побледнела, казалось, как бледнеет сияние утренней звезды перед рассветом. Я видела их, только их, моих тетей...
Ведь "солнышко", -- так решала я в уме, -- не любит меня больше, или, по крайней мере, он сказал, что разлюбит, если я не попрошу прощения у "нее"...
Просить прощения у нее! Ни за что! Ни за что на свете! Лучше умереть!
А еще лучше убежать! Вот именно, убежать к ним, к моим добрым феям!
"Иду, милые, к вам! Иду! Скоро-скоро увидимся!.." -- шептала я в каком-то сладком экстазе, протягивая руки вперед к милым, слабо намеченным, туманным образам, вся сгорая на том огне, который пожирал меня.
-- Lydie! Puis je entrer? (Лидия! могу я войти?) -- послышался голос m-lle Тандре за дверью.
-- Ма petite Lydie!(Моя маленькая Лидия!) --говорит она сладким голосом, осторожно проскользая в дверь кабинета, -- ma petite Lydie, разве это так трудно попросить прощения у вашей доброй maman?