-- Месдамочки! Радость! -- прервала наш разговор Додошка. -- Новость, месдамочки. Нам на утро ложи прислали из министерства в Александринку. Не только первые, все мы, начиная с четвертых, идем. Пятерок не берут! -- заключила она, торжествуя.
-- В театр? Мы? Додошка, да ты не врешь ли ради пятницы? Говори толком! Побожись, душка!
-- Ах, месдамочки! Ей-богу же идем! Сейчас солдатка придет и всем объявит! Идет Горе от ума с Дольским.
-- Бедная Черкешенка! Она Дольского обожает и не увидит! -- заметила я.
-- Не увидит -- и поделом! -- вскрикнула Стрекоза, -- зачем разбрасываться? Раньше Дольского обожала, когда он в Тифлисе у них с труппой гастролировал, а потом изменила ему для Воронской! Удивительно!
-- Да перестаньте же! Ах, Господи! Вот счастье-то, что мы в театр идем! -- и Малявка с таким рвением прыгнула на тируаре, что доски хрустнули под ее ногами.
-- Дольский -- Чацкий, это чудо что такое! -- вскричала Бухарина. -- Я Горе от ума в прошлом году видела, и верите ли, месдамочки, чуть из ложи не выпрыгнула от восторга!
-- И я бы тоже выпрыгнула! -- с блаженным видом вторила ей Додошка.
-- Вот нашла чем удивить. Ты и с лестницы чуть не прыгнула, когда тебе два фунта конфет прислали неожиданно, -- поддразнила ее Малявка.
-- Ну, уж это вы, Пантарова, врете. Стану я из-за конфет! Вот еще! Это вы раз четыре порции бисквита съели в воскресенье, -- обозлилась Додошка.