— Взяла чинить карандаш, да и обрезала палец перочинным ножом, ну и попала на перевязку, — гордо зазвенел ее гортанный голосок.
В ответ она обняла меня и чуть слышно прошептала:
— А что ты за меня вынесла, Люда!
«Люда!» Как восхитительно звучало мне мое имя в милых губках княжны: не Галочка, а Люда.
— Вы что, шалуньи, притаились, — вдруг прозвучал у нас над ухом знакомый голос Матеньки. — Вы ведь, ваше сиятельство (она всегда так обращалась к княжне), под кран идти изволили ручку смочить, а сами к подруге больной свернули… Не дело… Им покой нужен.
— Матенька, милушка, дайте еще посидеть, — упрашивала Нина.
— Ни-ни, что вы, матушка! А как в классе хватятся? Пойдите, родимая, — ответила старушка.
— Завтра приду, если не выпишешься! — шепнула Нина, целуя меня.
— Выпишусь, — с уверенностью произнесла я, находя себя совсем здоровой.
Она ушла, а я еще чувствовала ее около себя — милую, добрую, великодушную Нину!