Его лакей Филиппов показывает, что незадолго до краха Рыков в течение двух недель сжигал какие-то бумаги. Бумаги эти вынимались из двух кладовых, клались на телегу и отвозились в баню, где и сожигались.
-- Я имел странную привычку собирать всякие бумаги, -- объясняет это аутодафе {сожжение (португ.).} Рыков. -- Сжигал я их отчасти с тою целью, чтобы они не могли скомпрометировать петербургских лиц.
Свидетель Альбанов, бывший акцизный чиновник, а ныне участковый мировой судья и гласный думы, дает в высшей степени интересное показание, сильно изменяющее шансы Рыкова и г. Одарченко. Он не повествует ничего нового, но все раньше бывшие показания собирает воедино и подносит их в одной сильно действующей дозе...
Он рассказывает, что деньги тащил из банка всякий, имевший руки... Тащили, сколько и когда хотели, не стесняясь ничем... Кассир Сафонов таскал деньги из банка в платке и носил их домой, как провизию с рынка. Дела банка стали пошатываться в 1876 -- 77 гг., отсюда желание поправить эти дела проделкой с акциями угольного общества... Засим дела банка стали поправляться, так как наступила война.
Деньги, которые наживались и крались на войне, высылались в банк, и было время, когда банк получал по 50 тысяч вклада ежедневно! Перед войной агенты Рыкова жили в Кишиневе и рекламировали там свой разбойничий вертеп ("цветущее состояние и немедленная выдача по востребованию..."), на каковую рекламу ответы последовали немедленно... Но это облегчение, принесенное войной, было скоропроходяще... В 82 году свидетель застает уже в банке картину краха со всем его хаосом... Спрошенный о думе и чтении отчетов, г. Альбанов смеется...
-- Отчеты всегда читались так, что и понять нельзя было... Делалось ли это умышленно или нет, сказать наверное не могу...
Рыков признавал ее только как одно из своих орудий. Когда одному исправнику захотелось однажды в каком-то случае показать свою самостоятельность, Рыков срезал этот "центр уездной власти" такой фразой:
-- Важная птица! Да ежели я захочу, так завтра же мне целый вагон исправников привезут!
Рыкова рекомендует свидетель как человека грубого, честолюбивого, мстительного; человеческого достоинства этот жировик не признавал. Призывая, например, к себе на дом кого-нибудь из служащих и уведомленный о его приходе, он говорил: "Пусть подождет!" Служащий ждал в передней час, два, три... день... до тех пор, пока лакей не уведомлял его, что "сам пошел спать..." Для служащих у него были: передняя и "ты"... Дальше этих двух выражений барствующего холуйства отношения его к людям не шли... Людей, которые ему почему-либо не нравились, он выживал всячески... На одних делал донос в неблагонадежности, других выпроваживал "административным порядком"... Некий Соколов, дерзнувший в его присутствии насвистывать, был выпровожен таким образом.
-- Привезли его через полицию на вокзал, вручили билет III класса и -- айда.