Не отрицая своих вексельных дебошей, Рыков все-таки виновным себя не признает. Причина всех причин, по его мнению, сидит в среде заедающей, в положении "одного не воина" и в фортуне, поворачивающейся к человеку, как известно, то задом, то передом. Говорил он складно, пространно, подчеркивая каждое слово. В его дрожащем голосе слышится энергия, нервная решимость... "Ужо, погодите, я все выскажу!" -- читается на его оплывшем лице.
-- Нет, уж вы меня не останавливайте, ваше п-во! -- говорит он то и дело осаживающему его председателю. -- Нет, уж вы позвольте мне говорить!
-- Дела банка стали плохи... Но не в силах я был поднять руку на то, что сам создал, на свое детище... Я не в силах был ликвидировать дела, а продолжать держаться на прежней высоте банк мог только злоупотреблениями.
Из пятимиллионного долга Рыков считает на своей совести только полтора миллиона, все же остальное является фикцией: погашение своими векселями чужих долгов и проч.
-- Да и эти полтора миллиона я употребил не на себя... Зная, какой страшный, непоправимый вред приносит России лесоистребление, я занялся добыванием каменного угля.
Появилось на свет божий "Общество каменноугольной промышленности московского бассейна", которое, благодаря плохости и угля и гг. инженеров, вскорости приказало долго жить...
Товарищи директора дают очень недлинное объяснение:
-- Нам давали подписывать, ну, мы и подписывали... Иван Гаврилыч приказывал... Думали, что так надо...
Бывший городской голова Владимир Овчинников, самый галантный из подсудимых, на вопрос, почему он не прекратил бесчинств в то время, когда знал о них и должен был прекратить их ex officio {по обязанности (лат.).}, говорит трагически, рыдающим голосом и запивая каждую фразу водой.
-- Я знал, что в банке неладно... Я понимал, сознавал, что как гражданин я обязан был донести. Но я не герой! В Скопине я живу, имею родственников, связи, все мне дорогое и близкое... Если бы я донес, скопинцы прокляли бы меня... и это было бы моею гибелью...