— Я не знаю, останешься ли ты доволен? — обратился он ко мне. — Я заказал к ужину уху из ершей и дичь. К водке будет холодная осетрина и поросенок с хреном.
Словно рассердясь на эту прозу, поэтические сосны вдруг зашевелили своими верхушками, и по лесу пронесся тихий ропот. Свежий ветерок пробежал по просеке и поиграл травой.
— Будет вам! — крикнул Урбенин собачонкам огненного цвета, мешавшим ему своими ласками закурить папиросу. — А мне сдается, что сегодня будет дождь. По воздуху чувствую. Сегодня была такая ужасная жара, что не нужно быть ученым профессором, чтобы предсказать дождь. Для хлеба будет хорошо.
«А на что тебе хлеб, — подумал я, — если его граф пропьет? Незачем дождю и трудиться».
По лесу еще раз пробежал ветерок, но на этот раз более резкий. Сосны и трава зароптали громче.
— Пойдемте домой.
Мы встали и лениво поплелись назад, к домику.
— Лучше быть этой белокурой Оленькой, — обратился я к Урбенину, — и жить здесь со зверями, чем судебным следователем и жить с людьми… Покойнее. Не правда ли, Петр Егорыч?
— Чем ни быть, лишь бы на душе было покойно, Сергей Петрович.
— А у этой хорошенькой Оленьки покойно на душе?