— Так. Во двор вошли, я и побил.
И наступает тишина… Картежники играют часа два, с азартом и с руганью, но качка утомляет и их; они бросают карты и ложатся. Опять рисуется Гусеву большой пруд, завод, деревня…
Опять едут сани, опять Ванька смеется, а Акулька — дура распахнула шубу и выставила ноги: глядите, мол, люди добрые, у меня не такие валенки, как у Ваньки, а новые.
— Шестой годочек пошел, а всё еще разума нет ! — бредит Гусев. — Заместо того, чтобы ноги задирать, поди — кась дядьке служивому напиться принеси. Гостинца дам.
Вот Андрон с кремневым ружьем на плече несет убитого зайца, а за ним идет дряхлый жид Исайчик и предлагает ему променять зайца на кусок мыла; вот черная телочка в сенях, вот Домна рубаху шьет и о чем — то плачет, а вот опять бычья голова без глаз, черный дым…
Наверху кто — то громко крикнул, пробежало несколько матросов; кажется, протащили по палубе что — то громоздкое или что — то треснуло. Опять пробежали… Уж не случилось ли несчастье ? Гусев поднимает голову, прислушивается и видит: два солдата и матрос опять играют в карты; Павел Иваныч сидит и шевелит губами. Душно, нет сил дышать, пить хочется, а вода теплая, противная… Качка не унимается.
Вдруг с солдатом — картежником делается что — то странное… Он называет черви бубнами, путается в счете и роняет карты, потом испуганно и глупо улыбается и обводит всех глазами.
— Я сейчас, братцы… — говорит он и ложится на пол.
Все в недоумении. Его окликают, он не отзывается.
— Степан, может, тебе нехорошо ? А ? — спрашивает другой солдат с повязкой на руке. —