Слышится детский плач. Теперь только я замечаю, что между кроватью и печью висит маленькая люлька. Хозяйка бросает тесто и бежит в горницу.
— Однако какой у нас случай, купец! — говорит она мне, качая люльку и кротко улыбаясь. — Месяца два назад приехала к нам из Омска мещанка с ребеночком... Барыней одета, однако... Ребеночка она родила в Тюкалинске, там и крестила; после родов-то в дороге разнемоглась и стала жить у нас вот в этой горнице. Говорит, что замужняя, а кто ее знает? На лице не написано, а паспорта при ней нет. Может, ребеночек незаконный...
— Не наше дело судить, — бормочет дедушка.
— Прожила она у нас неделю, — продолжает хозяйка, — потом и говорит: "Я поеду в Омск к мужу, а мой Саша пусть у вас останется; я за ним через неделю приеду. Теперь боюсь, как бы не замерз дорогой...". Я ей и говорю: "Послушай, сударыня, бог посылает людям детей, кому десять, кому и двенадцать, а меня с хозяином наказал, ни одного не дал; оставь нам своего Сашу, мы его себе в сыночки возьмем". Она подумала и говорит: "Однако погодите, я мужа своего спрошу и через неделю вам письмо пришлю. Без мужа не смею". Оставила нам Сашу и уехала. И вот уж два месяца прошло, а она ни сама не едет, ни письма не шлет. Наказание господне. Полюбили мы Сашу, как родного, а сами теперь не знаем, наш он или чужой.
— Надо вам этой мещанке письмо написать, — советую я.
— Стало быть, надо! — говорит из сеней хозяин.
Он входит в горницу и молча смотрит на меня: не дам ли я еще какого-нибудь совета?
— Да как ты ей напишешь? — говорит хозяйка. — Фамилии своей она нам не сказывала. Марья Петровна — вот и всё. А Омск, тоже сказать, город большой, не найдешь ее там. Ищи ветра в поле!
— Стало быть, не найдешь! — соглашается хозяин и смотрит на меня так, как будто хочет сказать: "Помоги же, бога ради!"
— Привыкли мы к Саше, — говорит хозяйка, давая ребенку соску. — Закричит днем или ночью, и на сердце иначе станет, словно и изба у нас другая. А вот, не ровен час, вернется та и возьмет от нас...