В понедельник меня опять вызывали, но (Вас не было) не шикали.
Моя пьеса нагло-цинична, безнравственна и отвратительна). Таково мнение Петра Кичеева, убившего в свое время на Ваших глазах человека.
Вообще, кроме Вас, у меня много врагов. Из всех врагов самый злой -- Вы!!!
Это "очень Вами благодарна".
Писать не в состоянии. Дней через пять пришлю Вам письмо из Питера.
339. Ал. П. ЧЕХОВУ
24 ноября 1887 г. Москва.
24 ноябр.
Ну, милейший Гусев, всё наконец улеглось, рассеялось, и я по-прежнему сижу за своим столом и со спокойным духом сочиняю рассказы. Ты не можешь себе представить, что было! Из такого малозначащего дерьма, как моя пьесёнка (я послал один оттиск Маслову), получилось чёрт знает что. Я уже писал тебе, что на первом представлении было такое возбуждение в публике и за сценой, какого отродясь не видел суфлер, служивший в театре 32 года. Шумели, галдели, хлопали, шикали; в буфете едва не подрались, а на галерке студенты хотели вышвырнуть кого-то, и полиция вывела двоих. Возбуждение было общее. Сестра едва не упала в обморок, Дюковский, с к<ото>рым сделалось сердцебиение, бежал, а Киселев ни с того ни с сего схватил себя за голову и очень искренно возопил: "Что же я теперь буду делать?"
Актеры были нервно напряжены. Всё, что я писал тебе и Маслову об их игре и об их отношении к делу, должно, конечно, не идти дальше писем. Приходится многое оправдывать и объяснять... Оказывается, что у актрисы, к<ото>рая играла у меня первую роль, при смерти дочка,-- до игры ли тут? Курепин хорошо сделал, что похвалил актеров.