Первым побуждением было вскочить, сесть за стол и ответить тебе. На что ответить? <...> Не так ты создан, чтобы тебя нужно было утешать...

Почему тебя удивляет, что у меня в руках 14 экз. твоей книги? Никогда я не говорил тебе, что Суворин писал мне не высылать тебе книг до его возвращения: тут недоразумение, и даже очень солидное. Книга твоя имеет длинную историю, и вот эта история <...> Но обманывать тебя не думал. <...>

Много я виноват перед тобою за долгое молчание <...> У тебя позеленела шляпа и отвалились подметки <...> Но всё это не беда: хуже всего то, что нравственный мир не в порядке. Ты пишешь, что ты одинок, говорить тебе не с кем, писать некому... Глубоко тебе в этом сочувствую, всем сердцем, всею душою, ибо я не счастливее тебя. Когда-то и я бился, как птица в клетке, но потом гнойник как-то затянулся. У меня ведь тоже нет друзей, и делиться не с кем. Тяжело это, очень тяжело, но ничего не поделаешь. Бывало много раз, что я писал тебе письма и рвал их, потому что выходило не то, что хотелось: на бумагу не выливалось... Повторяю еще раз, что я тебе сочувствую. Ты понес массу труда, и очень понятно, что ты устал. Труд твой достоин уважения, нельзя не уважать и твою апатию: она естественна, как появление безвкусного осадка средней соли после энергичного, хватившего через край шипения растворов кислоты и соды. Непонятно мне одно в твоем письме: плач о том, что ты слышишь и читаешь ложь, и ложь мелкую, но непрерывную. Непонятно именно то, что она тебя оскорбляет и доводит до нравственной рвоты от пресыщения пошлостью. Ты -- бесспорно умный и честный человек, неужели же не прозрел, что в наш век лжет всё: лжет стул, на который ты садишься,-- ты думаешь о нем как о целом, а он трещит под тобою; лжет желудок, обещая тебе блаженство еды, пока он пуст, и награждая тебя жестокой болью или отяжелением. когда ты поел; лжет отец, когда он молится, потому что ему не до молитвы -- "слова на небе, мысли на земле" <...>.

Можно ли после сего всего возмущаться мелкой ложью и подставлять ей плешь для капель aquae cadendae? Поставь себе клизму мужества и стань выше (хотя бы на стуло) этих мелочей. Советую от чистого сердца, которое тоже лжет, потому что не оно -- чувствилище, а мозух. Ты никогда не лгал, и тебе ложь воняет сортиром: ты не заслужил, чтобы и тебе лгали. Да так ли это? Вникни-ка! <...> Плюнь, брате, на всё; не стоит волноваться. "Через 5 лет забудешь", как говорил ты сам <...> А что ты работать не в состоянии -- этому я верю. Тебе жить надо, а не работать. Ты заработался. Юг вдохновил тебя и раззадорил, но не удовлетворил <...> Теперь о будущем. Ты пишешь, что если судьба не станет милосерднее, то ты не вынесешь, и что если ты пропадешь, то позволяешь мне описать твою особу. Быть твоим биографом -- весьма завидная доля, но я предпочитаю отклонить от себя эту честь по меньшей мере на полстолетия и терпеливо всё это время ждать твоей смерти <...>.

Затем еще нечто. "Служа в "Новом времени", можно не подтасовываться под нововременскую пошлость. Мне и тебе следовало бы стоять особняком". Это твои слова. Убей ты меня -- я ни черта не понимаю. В чем ты у меня нашел тенденцию и подтасовывание? Какую науку я третирую в своем рассказе "Жертвы науки" <...> Ты даешь моим мозгам гораздо более цены, чем они на самом деле заслуживают <...>

Я назвал бы себя подлейшим из пессимистов, если бы согласился с твоей фразой: "Молодость пропала"..." (Письма Ал. Чехова, стр. 170--173).

272. А. С КИСЕЛЕВУ

Начало сентября 1887 г. Москва.

А. С. Киселев ответил 9 сентября 1887 г.: "За всё, за всё благодарю... Ваши умные резоны принимаю, касательно перевозки, но сложить часть вещей у Вас не согласен, верю в Вашу ехидность -- заложите и продадите, а я останусь при пиковом интересе. О цене фур на справляйтесь и об этом не пишите, подыщите тему более интересную для Вашего письма. Моим поручением, вероятно, я отнял много у Вас дорогого времени" (ГБЛ).

273 и 274. В. В. БИЛИБИНУ