Раскрывается третий ящик. Волк сидит и ни с места. Перед его мордой хлопают бичом. Наконец он поднимается, как бы утомленный, разбитый, едва влача за собою задние ноги… Осматривается… Нет спасения! А ему так жить хочется! Хочется жить так же сильно, как и тем, которые сидят на галерее, слушают его скрежет зубовный и глядят на кровь. Он пробует бежать, но не тут-то было! Свечинские собаки хватают его за шерсть, борзятник вонзает кинжал в самое сердце и – vae victis![71]Горе побежденным! (лат.) – волк падает, унося с собою в могилу плохое мнение о человеке… Не шутя, осрамился человек перед волками, затеяв эту quasi-охоту!.. Другое дело – охота в степи, в лесу, где людскую кровожадность можно слегка извинить возможностью равной борьбы, где волк может защищаться, бежать…
Публика неистовствует, и так неистовствует, как будто бы на нее самое спустили всех собак со всего света…
– Зарежьте в ящике! Хороша охота! Скверно!
– Зачем же вы кричите, если вы не понимаете? Ведь вы никогда не были на охоте?
– Не был.
– Зачем же вы кричите? Что вы понимаете? По-вашему, значит, отдать волку собак, пусть их рвет? Так, по-вашему? Так?
– Да послушайте! Какое же удовольствие видеть зарезанного волка? Собакам не дают разбежаться!
– Ш-ш-ш… Фюйт!
– Чьи это собаки? – неистовствует барин в енотовой шубе. – Мальчик, поди справься, чьи это собаки!
– Лебушевские! Шереметьевские! Можаровские!