Дед встревожился. Красный огонек мелькнул дугою вниз мимо Леськи.
— Непутящий ты, Леська. По-старому говорится — не суй носа в чужое просо, ну, что ты в секретные дела путаешься?
— Ничего, сойде-ет, — успокоительно протянул Леська. — Я и тебя, дед, пришил.
— То есть, как это пришил?
— Деду моему, говорю, Савватию можно сказать. Лучше стараться будет. Он, говорю, хотя и беспартийный, а за советскую власть горой. В семнадцатом Зимний дворец брал и комитетчиком был. Боевой, говорю, старичина…
— Ну, ну, — самодовольно перебил дед. — ты расхвалишь.
Трубка вернулась на свое место. С треском вспыхнул красный огонек, сверкнули маленькие живые глазки, выскочил широкий нос, и заструилась вниз сивая борода.
— Поскорей бы выехать надо, — озабоченно сказал Леська, — торопят они.
— Нельзя, брат. Ишь непогодь. До рассвета не угомонится.
— Видать, все трое партийные, — голос у Леськи серьезный и задумчивый.