Наш общий отдых продолжался дней 5 или 6; ограничивался одним заскорузлым Бальджиканом, и, несмотря однако же на это, веселию не было конца. Посиденки и вечеринки сотворялись каждый день и едва ли не в каждом доме семидворового караула! Чего-чего, только не производили мои партионцы на этих праздниках! И все бы хорошо — да, видите, не хватало караульских львиц, а потому неминуемо явились столкновения, неудовольствия и потеребки… Что делать, без этого нельзя: приходилось разбирать, умиротворять и воевать самому. Но так как это, конечно, неинтересно, то я и умолчу, а расскажу лучше про курьез.
На второй день праздника, в день своего рождения, лежу я на кровати и слушаю песни, доносящиеся с улицы, разгулявшихся партионцев и местных казаков. Как вдруг отворяется моя дверь, входит Полуэктов и переминается с ноги на ногу.
— Здравствуй, Андрей! Что, брат, скажешь хорошенького?
— Да до вас я, ваше благородие! Просьбу, значит, имею.
— Ну, говори, что тебе надо!
— Да заложили мы бег…
— А! Значит, денег нужно! Но ведь ты знаешь, что у меня нет лишней копейки…
— Нет, барин! — перебил меня Андрей. — Денег не надо, на то есть свои, а вас хочу просить…
— Ну, о чем же?
— Да, видите, условие бега в том, чтобы казаку Юдину бежать сто сажен, а мне с половины, — значит с пятидесяти, с человеком!..