На самой тропинке, между кустами распустившейся черемухи, лежали два человеческие трупа, в ужасном виде от ужасной смерти…
Мы невольно сняли шапки и набожно перекрестились.
Один труп человека пожилого, русого, с проседью лежал в одной ветхой рубахе, на спине, и следы невыразимых мук застыли на его клейменом лице… А другой, — человек гораздо помоложе, с курчавою черной головой и бородой, в белых холщовых портах, арестантской шинели и в рваных броднях, — покоился ничком, наискось к первому, с лицом, опущенным на голую ногу своего товарища. Около несчастных не было ничего, кроме дырявого железного котелка и теплой меховой шапки, валявшихся в стороне.
— Господи! — вскричал я тут же, и нервные слезы полились у меня градом.
Старик, словно нянька, заботливо увел меня подальше от страшного зрелища, на берег речки, в густую заросль кустов.
Умывшись в холодной горной речушке и выпив по рюмке водки, мы совсем освежились и сели на ягодник.
— Ну что, барин, теперь поверишь мне старику, как я рассказывал тебе, сколько этих «несчастных» гибнет в тайге, а?
— Так разве я тебе не верил, дедушко?
— Вот то-то же и есть! Вот и подумай, как их хоронить всех станешь да объявлять полиции?..
— А то как же по-твоему?..