Однажды вечером я услыхал какой-то шумный разговор в половине Кубича и, узнавая голос Михаилы, никак не мог понять причины горячего спора. Наконец крохотная дверь моего палаццо растворилась настежь, и в нее торопливо вошли Михайло и Кубич, оба вскипяченные и раскрасневшиеся; только умные глаза последнего толковали о том, что между ними, кроме шутки, нет ничего серьезного.
— Что такое? Что случилось? — смеясь, спросил я обоих.
— Да вот, барин, прикажите Кубичу отдать мне нос, — говорил, волнуясь, Михайло.
— Никакого носа я у тебя не видал и не брал, — отвечал Кубич посмеиваясь и хлопал руками по бедрам.
— Да как же ты не видал, когда я тебе показывал его сам?
— Может быть, и показывал, да только не мне, — никакого носа я не видал…
— Врет, врет он, барин, не верьте! Сам вертел его в руках, а теперь отпирается.
— Ну на цто мне вертеть твой нос, когда у меня есть свой не хузе, цем у тебя, посмотри! — шутил Кубич.
— Не представляйся, пожалуйста. Не строй дурака-то! Мне твоего еврейского и даром не надо, а ты отдай мой…
— Да какой такой нос? — спросил я, ничего не понимая.