В Забайкалье самое большое количество шагжоев убивают туземцы осенью, во время течки животных. Испуганный дикий олень, бросившийся спасаться, часто, но ненадолго останавливается, чем отличается от изюбра и чем подвергает себя большей опасности, ибо проворный тунгус в тот или другой момент остановки зверя успеет приготовиться к выстрелу и вовремя послать смертельную пулю. Течка шагжоев бывает преимущественно под подолами хребтов, утесов, россыпей. Если охотник скрадывает дикого оленя и зверь не поднимает короткого хвоста, это хорошо, это значит, что шагжой не слышит врага; если же он подберет брюхо, завертит своим поднятым хвостом, начнет прислушиваться — дело дрянь; в этом случае мешкать нечего, и если удобно, то стрелять, и стрелять как можно скорее, ибо шагжой немедленно бросится убегать. Поднятый хвост оленя есть верный признак его осторожности.

Течка оленей и шагжоев бывает, как я сейчас сказал, осенью, как и всех сродных им животных. Она очень походит на гоньбу изюбров и сохатых, а потому говорить об этом не стану. Выкармливание молодых — тоже. Вообще олени одарены хорошим слухом, зрением, обонянием и тонким инстинктом. Голос их состоит из хриплого мычания или, лучше сказать, грубого сиплого хрипения, иногда хрюканья, похожего на свиное. Почуя опасность, олени обыкновенно смотрят в ту сторону, где им что-либо показалось или послышалось, бьют передними ногами и тихонько похрюкивают. Самые большие шагжои бывают несколько меньше матерых изюбров, и шкурки их выходят до 12 четвертей в длину.

Хотя олени вообще и линяют дважды в год, но цвета шерсти не изменяют; вся разница состоит в том, что зимою волос на них длиннее, гуще и пушистее. Из оленьих шкур делают прочные и теплые дахи, а из ног шьют обувь. Кроме того, туземцы из оленьих шкур приготовляют покрышки на свои юрты, теплые мешки для ночевок зимою, а с ног и головы шьют ковры, чепраки под оленьи седла и обтягивают походные вьючные чемоданы (на манер русских плетеных турсуков) или же делают обыкновенные вьючные сумы. Из больших бычьих шкур, которые очень толсты и тяжелы на одежду, приготовляют превосходные половинки (лосина, замша). Хорошие оленьи шкуры продаются переторговцами от 1 до 3 руб. сер. за штуку. Из первых же рук, от туземцев, их можно покупать гораздо дешевле, особенно выменивая на порох, свинец, муку, сухари, соль, в особенности вино и разные железные поделки, пригодные к их кочевой жизни, к их простому очагу.

Олени меняют рога ежегодно, так что осенью они их теряют, а к весне у них вырастают новые, мягкие, покрытые кожей, как у изюбров, но рога оленей не имеют свойства пантов и потому ценятся дешево. Оленья самка тоже имеет рога. Олень вполне заменяет и лошадь и корову у здешних кочевых жителей лесов — орочон. На оленях они ездят верхом без седел и с седлами, без стремян; на них перевозят с одного места на другое весь скарб, словом, семья перекочевывает со всеми принадлежностями бивачной жизни. Некоторые самок называют вязанками; они ценятся дороже самцов, и богатство орочон считается обыкновенно по количеству самок. Самцы употребляются для верховой езды, а самки преимущественно для перевозки багажа вьючными, и так как они при путешествии всегда связываются одна за одну на поводках, то по этому случаю и произошло название вязанок. Быков по большей части холостят, потому что нехолощеные быки во время течки оленей, осенью, бывают чрезвычайно злы и бросаются даже на людей.

Для оплодотворения самок каждый хозяин обыкновенно оставляет одного или двух быков и держит их во время гоньбы отдельно, с величайшей осторожностию.

В марте и апреле бывают уже молодые телята, которые родятся по одному у каждой самки. Маленькие олени чрезвычайно игривы, живы в движениях и скоро привыкают к рукам человека. Годовалый олень уже в состоянии носить легкие вьюки. Несмотря на это, спинная кость оленей чрезвычайно слаба; вот почему туземцы, ездя на них верхом, садятся всегда на плечи, а не на спину. Русских, как людей более здоровых и тучных, чем орочоны, возят только редкие олени. Человек, весящий более пяти пудов, на олене ехать не может — животное под ним тотчас ложится. Ездить на оленях верхом гораздо труднее, чем на лошадях; тут надо иметь особую сноровку и навык, и хороший кавалерист без привычки на олене далеко не уедет. Зато на нем можно проехать по таким местам, например топким болотам, каменистым россыпям, где на лошади нельзя и подумать пробраться.

В Забайкалье нет таких богачей туземцев, каковы есть в Якутском крае и других частях Северной Сибири. Здесь если орочон имеет 50 оленей, то считается уже богачом. Не имеющие вовсе оленей обыкновенно служат батраками и нанимаются в работники к богачам туземцам или к русским. Орочону без оленя существовать нельзя, потому что он долго никогда не живет на одном месте; он вечный путник, вечный скиталец сибирской тайги. Орочон, где убил зверя, например изюбра, сохатого, медведя, там или поблизости и дом его; тут он тотчас разбивает юрту и живет до тех пор, пока не съест убоину. Разве только в том месте нет мху, т. е. пищи для оленей, тогда орочон перекочевывает туда, где есть корм, а добытого зверя перевозит вьючными на оленях.

Если же орочон набьет много зверей летом или осенью, то мясо сушит, делает так называемую кукуру и оставляет в запас на голодную зиму. Кукура прячется в так называемые сайвы, то есть небольшие деревянные срубы, сделанные на ветвях больших дерев или на пнях аршина на три от земли. Прямо на земле их не рубят, потому что медведи могут разорвать сайвы и попортить или уничтожить запасы. Кроме того, в этих воздушных амбарах владельцы их кладут на сохранение разные припасы, как-то: хлеб, чай, свинец, порох, лишние меха, половинки и проч., чтобы не таскать их с собой, покуда нет в них никакой надобности. Сайвы крепко закрываются сверху, а припасы закупориваются в бересту, так что сырость попасть не может. Неприкосновенность сайв, наполненных припасами и оставленных в тайге без всякого караула, свято чтится между туземцами. Даже русские промышленники их не трогают, но не по убеждению чистой совести, а только из страха и суеверия, потому что орочон, явившийся впоследствии к своему магазину, тотчас заметит хотя маловажную покражу и по особенной способности сибирского инородца рано или поздно непременно откроет вора, и тогда плохо похитителю. Орочоны мстительны; обиженный выжидает случай и накажет плута так, что тот наверное в другой раз не тронет орочонской сайвы. Если же кто из орочон или русских промышленников, найдя богатую сайву, полюбопытствует — вскроет ее, посмотрит и даже возьмет что-либо и опять закупорит как следует, а вместо взятой вещи по добросовестной оценке положит свою, нужную орочону, т. е. произведет мену, словом, поступит как человек порядочный, — это ничего, хозяин не посетует и мести не будет.

Орочоны любят оленье молоко, которое густо, как сливки, и очень вкусно; они маток не доят, а прямо сосут[58]. Самая вкусная часть оленя считается грудина и язык. Орочоны считают оленя совершенно чистым животным и потому едят даже его кал, который с кровью наливают в кишки и делают колбасы, вкус их похож на кедровые орехи. Для того чтобы кровь не терялась, орочоны никогда не режут оленей, а давят ремнем, кровь выпускают и собирают в посуду. Оленьи кости толкут, варят и получают жир. Из рогов приготовляют превосходный клей.

Надо заметить, что только крайность, голодная смерть заставит орочона убить домашнего оленя. Они их ценят очень дорого и запрашивают не менее 50 р. сер. за штуку, а самок ценят еще дороже. Но волки не спрашивают их о стоимости, а преисправно давят оленей при первом удобном случае. И странно, что некоторые орочоны не сетуют за это на волков; они даже не бьют их, поймав на месте преступления, говоря, что всякий орочон должен смотреть и наблюдать за оленями, чтоб их не давили звери, а что волку взять негде, и если он задавил оленя, то верно ему велел бог так сделать, чтобы наказать хозяина за какие-либо грехи. После такой потери они обыкновенно молятся и просят бога о помиловании на следующий раз. Вся месть зверю состоит в том, что орочоны если не опоздают, то отбирают у волка объедки и съедят их сами. Орочоны говорят, что и волки частенько кормят их своей добычей. Действительно, если орочон найдет кого-либо задавленного волком, особенно во время голодовки, тотчас отберет и съест.