Наконец благовидный одолел соперника, соскочил с него, сунул палец в рот и показал тому фигу; окинул глазами свои убытки, быстро подобрал черепки и бросил противнику в короб; потом обратился к присутствующим, встал в позу победителя, размахнул руками и громко, самодовольно сказал: «Пропадай наше все, а уж мы не поддадимся; сдавай, ребята, белку, всю приму!» — быстро поворотился на каблуках, опять показал тому фигу и преважно расселся на лавке.
Панфилыч (так величали противника) пожал плечами, зверски поглядел на благовидного и унизительно на окружающих, боязливо сложил товар с черепками и — уехал. Зверовщики сдали всю пушнину победителю довольно выгодно.
Бабы, видя такую снисходительность, бросились покупать гнилые обновы. Торг происходил таким образом: например, кто-нибудь из женщин требовал платок. Купец спрашивал: «В какую-с вам цену?»
Та сказывала. Он прямо, по своему усмотрению отрезывал какие-то красные, желтые, бурые и пеганые тряпки; впрочем, некоторые были с видом Московской железной дороги и с изображением каких-то неизвестных воинов и выбрасывал просительнице, получая деньги.
Возражений не было, покупательницы как-то машинально оставались довольными и уходили.
Одна бойкая, смазливая баба подошла к коробу, лукаво взглянув на благовидного, вытащила сама какой-то шейный платок таких цветов и рисунка, что описать невозможно, — помнится, что на середине платка было изображено что-то такое вроде солнца, а по бокам радуги, остальное не помню, она аккуратно и кокетливо повязала его на шею, самодовольно оглянулась на прихожан и спросила, что стоит.
— Пятнадцать серебра, — как бы нехотя, не глядя, отвечал купец.
— Что так дорого? — пищала караульская львица. — Возьмите семь гривен (на ассигнации), — и тряхнула медными деньгами.
— Так и быть, сударыня, уж для вас только — возьмите! — нисколько не смутясь, сказал благовидный.
Баба отдала деньги и преважно пошла в обнове…