За несколько месяцев до смерти поэт читал "Эльку" на посвященном ему вечере.
Видно теплилась в нем еврейская искра, словно искала, как искупить ей в мире грех злодейства против своего народа. И поэт знал об этом и чувствовал это. Он был потомком Якова Брафмана, составителя "Книги кагала", которая в свое время принесла немало бед его народу.
- Я сын дочери Брафмана! - сказал он; нет, не сказал даже, а встал и объявил особенным, трагическим голосом: - Известно ли Вам? (Мне было известно.) Ну как? Не страшно? Нет?!
И два вспыхнувших странным блеском глаза устремились на меня в упор.
Да, она жила в его душе. Он чувствовал в себе ту от прошлых поколений доставшуюся искру, хотел познать ее и понять, как она тлеет в нем. Исследуя болезнь своей души, он хотел также понять, как эта тайная искра невольно обнаруживает себя и самоуправно берет власть над сердцем. И может быть, по этой причине он столь углубленно занимался биографией Александра Пушкина. Книга, о которой он так много рассказывал мне за четыре года до пушкинских торжеств, не была издана. Может, помешали заботы о хлебе насущном, а может, все-таки она сохранилась среди его рукописей. Туманными (и тем не менее понятными) были его долгие рассуждения об особенностях деятельности головного мозга, его своеобразном атавизме, когда много поколений спустя вдруг дают о себе знать удивительные и непостижимые вещи. И он снова возвращался к истории семьи Ганнибал, предков Пушкина по материнской линии, говорил о сестре Пушкина.
Он полагал, что Пушкин был не негром, а абиссинцем: "Какую тайную склонность к продолжению определенной линии наблюдаем мы; и даже в именах: Ибрагим, Ицхак (второй) и отец матери Пушкина - Йосеф".
В дни международного собрания Пэн-клуба в Париже (1937) я виделся с ним в последний раз. Он, по вполне понятной причине, в нем не участвовал. Я же участвовал и охотно приму участие в подобных писательских собраниях. Я не из тех, кто, вместо того, чтобы спросить, какова ваша программа, приступает к ближнему, зажав в руке собственную программу, и по ней спрашивает с других. Я врач. Я не прихожу к больному с готовым диагнозом, чтобы выискивая, допытываясь и мудря, доказать всем, что вот она - мной предсказанная болезнь. Я люблю факты, по фактам я делаю заключение о причинах и роде болезни [...]
Бывая в Париже, я обычно навещал Ходасевича у него дома. Но в тот раз я не знал, где он живет. Я пошел в редакцию "Возрождения". Всегда бывало так приятно видеться с ним, слушать его рассказы о литературной жизни, суждения о писателях. Он всегда оживлялся, шутил и без горечи говорил о своих злоключениях. В доме его явно ощущалось материальное неблагополучие, хотя заработок поступал из двух источников. Такова уж она жизнь в изгнании... Мы, как видно, к ней притерпелись.
- Вот и я узнал, что такое правожительство, - однажды сказал он.
Итак, захожу я в редакцию и обращаюсь в первую же инстанцию, в канцелярию. Мне отвечают: "Не знаем".