Субъект социалистической морали -- революционер, своим "мечом" защищающий, обороняющий права человека и гражданина от произвола монополистов власти и права народа, трудящихся классов, на устроение собственною волею своей участи -- от деспотической опеки самозваных вершителей его судеб. И при этом принципиально ему все равно, приходят ли эти самозваные диктаторы, опекуны и деспоты справа или слева.
Контрреволюция, как и квазиреволюционная диктатура, борясь друг с другом, остаются на общей им почве -- замысла распоряжаться судьбами народа "по своему крайнему разумению". Глубокий внутренний лозунг происходящей между ними междуусобицы -- "ôte toi, que je m'y mette"18. Одни ссылаются при этом на помазание религиозное или историческое, другие -- на помазание собственной революционной бунтарской воли. Но те и другие верят в свое призвание -- быть правителями; и если в их сознании померкли другие сломанные, историей, расслоения, то тем фиксированнее у них пропасть между управляющими и управляемыми.
Социалистическая мораль разрешала насилие как оборонительное средство; это был клин лишь для вышибания первоначального, засевшего крепко клина. Оно принципиально отбрасывалось по исполнении этого назначения, чтобы уступить место высвобожденному взаимодействию идей и организации сложения равноправных индивидуальных и групповых воль путем лояльного взаимоубеждения в равнодействующую -- общенародную волю. Ибо для социалиста существуют не только голые формы, но и глубочайшие моральные основы демократии.
Для коммуниста и монархиста или фашиста, для православного иезуита и для красного иезуита дореволюционное, оборонительное насилие -- сравнительно неважный эпизод. Центр проблемы о праве на "физическое понуждение" для них в организованном государственном понуждении, которое дается захватом в свои руки государственного руля, во имя интересов народа, но хотя бы и против его воли. Для Ильина тут сейчас же выступает у апостола Петра право и обязанность правителя "заграждать уста невежеству безумных людей". Не хуже "заграждать уста" умеют и сподвижники Ленина. Они лишь по-разному определяют, кто "безумный", и неудивительно: каждый считает себя призванным это делать, руководясь лишь собственным "крайним разумением"!
Кто отрицает за ними право по выбору "заграждать уста" или право на "физическое понуждение" большинства, тот подпадает под "высшую меру" "физического воздействия" то одного, то другого из этих двух враждующих близнецов. Они хладнокровно идут вплоть до "кровавых разрезов", провозглашая себя -- в один голос -- "хирургами" общества.
И одинаково забывают -- как те, так и другие, -- что, в противоположность современной этике, они оперируют "больные" нации, не спрашивая их согласия, предварительно захватив своих пациентов более или менее врасплох и прикрутив им руки к лопаткам.
Им лучше всего вообще предпринимать моральную апологию насилия, "физического принуждения" и вообще морально развязать себе руки. Это легче всего делается или при помощи морального нигилизма, при котором мне "все позволено", или при помощи морального догматизма, когда я -- орудие Высшей воли, пути которой не нам судить.
Первым путем идут смело до конца коммунисты. Второй путь уже не по силам идеологу нашего православного фашизма г-ну Ильину. И он, подобно грешнику, ходит на две стези.
Начав "запросом" о реабилитации насилия, он кончил отходом на вторые позиции развенчанием насилия. Но, приняв это развенчание в чутко-совестливой формулировке беспощадных к себе подвижников освободительного движения, он подвел контрабандой под нее и совершенно другого рода "физическое понуждение" -- не оборонительное и освободительное, а наступательное и захватническое.
А затем и это фальшивое "умаление" нравственного веса диктаторского насилия свел на нет своим заключительным аккордом: