Все это, вместе взятое, придавало своеобразно религиозный, несколько мистический характер нашему самодержавию и настраивало его обладателей на высокий лад. Имея самовозвышенное представление о своем призвании, они почитали себя первыми среди всех монархов. С надеждами на грядущее торжество Православия над латинством, "Лютеровою ересью", исламом и всеми иными верами московские Цари лелеяли мысль, что их потомки сделаются владыками всего мира. Наш государственный двуглавый орел, взоры которого обращены одновременно на запад и на восток, и царская держава, изображающая земной шар и увенчанная крестом, служат символическим изображением этой идеи.
Религиозный оттенок русского самодержавия в царский период нашей истории бросался в глаза самому ненаблюдательному человеку. Одежда и внешнее убранство московских государей во время их торжественных выходов и весь склад их домашней жизни, насквозь проникнутый церковностью, красноречиво свидетельствовали о том, что московские самодержцы особенно дорожили своим правом и своей обязанностью быть защитниками Церкви и что они смотрели на себя прежде всего как на православных царей. С тех пор как произошла Петровская реформа, многое изменилось в этом отношении, и при дворе наших императоров уже не было той церковности, которая поражала иностранцев при дворе московских царей, но сущность дела от этого нисколько не изменилась. Всероссийские императоры и императрицы унаследовали все исторические стремления и предания московских царей, а иногда и бессознательно следовали им, увлекаемые неотвратимым ходом событий. Если вникнуть поглубже в смысл исторических явлений, то окажется, что представители русского самодержавия в XVIII и XIX веках сплошь и рядом были только исполнителями того, о чем уже думали великие князья и цари московские. Взять хотя бы наши войны с Турцией, начиная с несчастного Прутского похода и кончая Сан-Стефанским договором, -- войны, благодаря которым христианские народы Балканского полуострова были призваны к новой жизни и к политической самостоятельности. Если судить о причинах этих войн по дипломатической переписке европейских кабинетов, то мы ничего не добьемся, кроме ссылок на мелочные столкновения самолюбий, на разные случайности, на политические интриги и на более или менее фантастические затеи тех или других государственных людей. Но все эти войны сделаются сразу совершенно понятными, если мы вспомним стародавние убеждения наших предков: "Третий Рим стоит, четвертому не быть". "Третий Рим" не мог отказаться от своего религиозного и культурного призвания -- освобождать православных от иноверного ига и восстановлять Православие там, где оно было подавлено латинянами или мусульманами. Представители русской самодержавной власти всегда понимали или, по крайней мере, чувствовали это и систематически шли к достижению великой цели, намеченной для них историей. К этой цели они шли исподволь, не без колебаний, по мере возможности и сил, но никогда не забывали о ней. Петр Великий, несмотря на свои увлечения протестантским образом мыслей, был в этом отношении верным последователем своих предков. То же самое можно сказать и о Екатерине II, несмотря на ее переписку с Вольтером и энциклопедистами. Последняя турецкая война, война за освобождение Болгарии, в сущности, ничем не отличается от войны за освобождение Малороссии: Царь Алексей Михайлович и Император Александр II руководились, в сущности, одним и тем же историческим инстинктом, неразрывно связанным с характером русского самодержавия и его религиозно-политическим значением.
XVIII
Религиозно-политический характер русского самодержавия, нашедший свое выражение в веровании наших предков в историческое призвание Третьего Рима, всегда ясно сознавался на Руси и имеет отголосок и в нашей поэзии, и в сочинениях наших мыслителей.
В "Дмитрии Самозванце и Василии Шуйском" Островского есть прекрасное место, проливающее яркий свет на то, как смотрели наши предки на царскую власть. Мы разумеем отрывок из монолога Дмитрия Самозванца в третьей сцене -- отрывок, в котором Григорий Отрепьев, терзаемый угрызениями совести и зловещим предчувствием, влагает в уста Иоанна Грозного следующие слова:
Столетними трудами
И бранями потомство Мономаха
Среди лесов Сарматии холодной
Поставило и утвердило трон,
Блистающий нетленными венцами