Мне надобно иметь средства для жизни, сестра, надобно работать, чтобы расплатиться со всеми".
Наконец явились "Шуаны". Роман этот, несмотря на все свои недостатки, обнаруживал в авторе столько таланта, что привлек внимание публики и газет. Ободренный первым успехом, брат с новым жаром принимается за работу.
Он пишет "Екатерину Медичи". Опять он не выходит из комнаты и не переписывается с нами, опять родные жалуются на него, я опять уведомляю его об этом. На этот раз он отвечает мне более веселым тоном:
"Перечитывая ваши выговоры, мадам, вижу, что нужно сообщить вам некоторые сведения о бедном преступнике.
Ваш Опоре, милая сестра, все еще по уши в долгах, без сантима в кармане; бывают минуты, когда готов он разбить себе голову об стену, хотя и говорят, что у него нет головы.
Теперь он сидит в своей комнате и ведет убийственную битву с дестью бумаги, которую должен победить, покрыв ее чернилами так, чтобы возрадовался его карман.
Твоего брата называют беззаботным и холодным ветреником. Не верь тому, сестра: он очень добр, у него прекрасное сердце, он готов оказать всевозможные услуги каждому, хотя и не может делать визитов, потому что сапожник перестал верить ему в долг".
Он очень страдал в это время. И если его комната была хорошо меблирована, так это потому, что он хорошо знал Париж. "Если бы у меня в комнате не было мебели,-- говорил он,-- мне бы не дали ничего за мои романы". Роскошь, за пристрастие к которой его столько упрекали, была для него средством не отдавать своих сочинений за бесценок. Притом, надобно сказать, что слухи об этой роскоши были очень преувеличены.
Увлеченный Вальтер-Скоттом, он хотел сначала посвятить себя историческим романам. "Шуаны", "Екатерина Медичи" были следствием этого намерения. Но потом он перешел к изображению современных нравов. Он называл свои сочинения этюдами нравов и разделил их на несколько серий: сцены частной жизни, деревенские сцены, провинциальные сцены, парижские сцены и проч. Когда в 1833 году пришла ему мысль связать все эти рассказы, так чтобы они обрисовали одну полную картину всего общества, он пришел в совершенный восторг от этой идеи. Он вбежал в свою комнату, размахивая своею тростью, напевая веселый марш, и закричал: "Поздравь меня, я готовлюсь сделаться гением!" Он рассказал нам свой план, который пугал его самого своею громадностью, и потом начал ходить но комнате. Лицо его сияло восторгом.
-- О как это будет хорошо, если только я успею исполнить свою мысль. Пусть близорукие люди теперь называют меня сказочником. Я вперед наслаждаюсь их изумлением, когда соединятся камни, которые я теперь обтесываю, и внезапно воздвигнется перед их глазами колоссальное здание.