Едва ли не следовало нам вместо этого длинного рассуждения прямо высказать только результат, из него вытекающий. Пожалуй, признавайте право давности сколько хотите; но от мнений и теорий могут зависеть только решения частных процессов между отдельными лицами. В общественных отношениях не то. В них все зависит от нынешнего положения дел, из каких бы там событий оно ни проистекало, из давних или недавних. Если общество проникается стремлением изменить эти отношения, оно не смотрит ни на какое право давности; дело решается тем, на какой стороне сила и каковы нынешние чувства стороны, одерживающей верх.
31. Мы отдаем полную справедливость чувствам, которыми внушен Миллю этот план реформы в законах о наследстве. Но нам кажется, что его осуществление потребовало бы огромных усилий и что с гораздо меньшими усилиями можно достичь гораздо большего результата, если обращать усилие не на обрезывание существующего принципа, прямо нарушающего интересы очень многих, а на спокойное и не нарушающее прямо ничьих интересов введение в общественный быт учреждений, основанных на другом принципе. При спокойствии возможна ровная постепенность, а мирные заботы о постепенном развитии ассоциаций сделают для смягчения крайних экономических неравенств несравненно больше, чем ограничение права наследования.
32. Таким образом вопрос о поземельной собственности, по мнению Милля, весь сводится к тому, какая форма ее выгоднее для общества: право общества изменять формы поземельной собственности Милль признает неограниченным. А достоинство разных форм поземельной собственности определяется, по мнению Милля, степенью соответственности их с тремя глазными условиями хорошего возделывания: вечностью владения, одинаковостью интересов владельца и возделывателя, наконец свободою земли от долгов, уменьшающих средства владельца улучшать землю. Какая же форма поземельной собственности наиболее соответствует всем этим условиям? Я посвятил две большие статьи (в "Современнике" 1857 г. IX и XI) разбору этого вопроса и, как мне кажется, привел много доказательств тому, что форма общественной поземельной собственности гораздо больше, чем какой бы то ни было вид частной поземельной собственности, удовлетворяет выгодам общества и условиям хорошего возделывания. Ограничиваюсь здесь указанием на эти статьи {которым полемическая форма была придана мною только для оживления предмета и которые в сущности писаны для -- зачеркнуто}, против которых едва ли были представлены какие-нибудь возражения, кроме известных панегирических похвал частной собственности, уже рассмотренных мною в самых статьях.
33. Но право одного человека на труд другого человека должно быть признано также невольничеством этого второго человека. Если, например, я обязан работать известное число часов неделю на другого, это значит, что ему принадлежит известная часть моего времени, т. е. моей жизни. Положим, я должен из 12 дней работать на кого-нибудь один день, это все равно, как если бы я проводил один месяц в году в невольничестве у него. Само собою разумеется, что мы говорим это, имея в виду не так называемый обязательный труд и не так называемые повинности работою: об этих отношениях нечего говорить, всем известно, что они должны считаться смягченною формою невольничества, -- нет, мы хотим обратить внимание читателя на то, что так называемый свободный труд по найму имеет характер невольничества, если он производится по договору, вперед обязывающему работника исполнять какую-нибудь работу в продолжение какого-либо срока, или если обычаем или обстоятельствами становится работник в такую же необходимость и без формального договора, или, если, наконец, работник, хотя и не привязанный ни на какое время вперед ни к какой известной работе у известного хозяина ни договором, ни обычаем, ни обстоятельствами, все-таки обречен на необходимость работать по найму невозможностью добывать средства для жизни иным способом. Разница третьего случая от двух первых состоит только в том, что невольник пользуется возможностью переменять господ, чего не может делать в первых двух случаях, но во всех трех случаях одинаково он не может не быть невольником какого-нибудь господина. А эти три случая обнимают собою почти всю массу работы по так называемому добровольному найму. Те случаи, в которых наемный работник не привязан вперед ни на какое время к известной работе и может вовсе выйти из положения наемного работника, как только захочет, -- эти случаи составляют редкое исключение.
34. Итак должности и патронатство не должны быть собственностью; а следует им быть должностями, даваемыми от общественной власти по выбору или по назначению. Но всякое значительное движимое имущество, а недвижимое имущество даже и не очень значительное, дает человеку точно такую же власть над судьбою других людей, как должность; собственник непременно имеет патронатство над окружающими его. Зависимость простолюдина от полиции как бы ни была велика, все-таки не так велика, как зависимость от хозяина.
35. Но всякая недвижимая собственность, по замечанию самого Милля, есть монополия. Это и два предыдущие замечания служат образцами того, что из принципов самих последователей Адама Смита вытекает теория экономического быта, нимало не похожего на нынешний, принимаемый ими только по недостатку последовательности в мыслях.
36. Милль берет только одну сторону действий обычая, забывая другую. Обычай действительно во многих случаях охраняет слабого от чрезмерных притязаний сильного; но точно так же он сохраняет притязания сильного в столь же многочисленных случаях, когда сильный забыл бы или не захотел бы предъявлять притязаний. Обычай действует, как веревка, привязывающая к известному положению, сдерживающая уклонение от него и в хорошую сторону точно так же, как в дурную. Был обычай таскать жену за косу. Этот обычай очень во многих случаях ограждал жену от истязаний еще более тяжелых: иной муж бил бы жену оглоблей или обухом, и не делал этого только потому, что обычай говорил: так бить жену не годится, а следует таскать ее за косу. Но зато разве не было других мужей, которые только потому и таскали жен за косы, что обычай поднимал их руки, и которые без этого обычая вовсе не били бы жен? Точно таково же значение обычая и в экономических делах. Наприм., при крепостном праве был обычай трехдневной барщины. Конечно, он удерживал на этой норме некоторых помещиков, которые без того заставляли бы крестьян работать больше (да и немногих он удерживал-то от этого из таких помещиков, как видно из многочисленности поместий, в которых крестьяне отправляли барщину больше трех дней). Но точно так же он удерживал на этой норме и многих добродушных и нетребовательных помещиков патриархального быта, которые рассудили бы, что на их немногочисленные потребности достаточно будет и меньше трех дней барщины, если бы обычай не отнимал у них всякий повод рассудить об этом. Притом кто не знает, что иногда приискивалась и пустая работа за отсутствием важной, лишь бы не проходили без дел даваемые обычаем дни барщины? Дело в том, что обычай есть представитель среднего уровня отношений при данном состоянии нравов. Поэтому никак нельзя сказать, что он приносит слабым что-нибудь сверх того, что дается им общим уровнем нравов того времени, когда установился обычай. Но эта его индиферентность продолжается только на то время, пока цивилизация остается в прежнем положении. Если же времена идут к улучшению, то обычай является силою, задерживающею развитие, оттягивающею общество к прежнему положению, какое было во времена, более грубые. Это понятно всякому. Таким образом обычай ни вреден, ни полезен для слабых в неподвижном обществе и вреден для них в обществе развивающемся.
37. Вот мы и видим, что слабый охраняется от чрезмерных притязаний сильного не обычаем, а или расчетливостью сильного, или тем свойством человеческой натуры, которое не дозволяет сильному постоянно держаться в напряженном состоянии чрезмерной требовательности.
38. Вернее будет истолковывать ход улучшений быта совершенно наоборот. Цивилизация движется вперед; она постепенно поднимает в угнетенных классах уровень их сознания о их человеческих правах; а эти классы составляют огромное большинство каждой нации в каждое время; а понятиями большинства определяется характер быта. (В доказательство возьмем случай самого крайнего, повидимому, бессилия большинства над определением быта. Франки завоевывают Галлию, отбирают у галлов землю и обращают их в рабов. Почему установился такой быт? Единственно потому только, что в головы галлов засело понятие: мы не в силах противиться франкам. А в самом деле не могли бы они пересилить франков, если бы не связало им руки это понятие? Что же в самом деле, или франк был несравненно сильнее галла? Ничуть не бывало. Двое или трое посредственных галлов наверное могли связать самого сильного франка. Нет, им только так показалось, что они не сладят с франками. Показалось им, конечно, не без причины; причина находилась {в их прежнем состоянии -- зачеркнуто} в понятиях, привившихся к ним во время римского господства). Итак, благодаря успехам цивилизации угнетенное большинство начинает понимать, что надобно ему улучшить свой быт. Оно становится требовательнее, и быт улучшается. Вот и вся история. А какую же роль играет в нем обычай? Он привязывает людей к прежним понятиям, мешает развитию цивилизации. То, что было бы достигнуто быстро и без борьбы, если бы не связывал обычай, достигается труднее при нем; кроме реальных препятствий, надобно одолеть еще обычай. Таким образом успехи цивилизации состоят в победах над обычаем.
39. Это один из примеров господствующего фальшивого способа привязывать хотя какие-нибудь хорошие последствия к дурным фактам. Неумение огромного большинства историков избегать этого обманчивого приема наполняет умы ошибочными представлениями о ходе событий. Например, в Крестовых походах отыскивается то полезное последствие, что они перенесли в Европу знания, сохранившиеся у арабов, и передали в руки простолюдинов множество земель, продававшихся феодалами при отправлении в поход38. Но ведь эти походы разоряли Европу и поддерживали в ней варварство; как же можно говорить, что выгодно было для простолюдинов или для просвещения то явление, которое разоряло народы и мешало им просвещаться? Ведь люди более зажиточные и менее дикие скорее бывают способны приобретать и землю и знания, чем люди разоренные и одичавшие. Так и рабство помешало какой-нибудь стране иметь густое население и задержало массу ее населения в грубости; таким образом оно само отняло у ней условия, нужные для правильного ведения многосложных промышленных предприятий, фабрик и заводов. Но вот возникают в ней некоторые подобные предприятия и ведутся неправильным способом принудительного труда, доставляемого рабством. Можно ли сказать, что страна эта обязана рабству возможностью иметь хотя эти немногие промышленные предприятия? Нет, она ему обязана только невозможностью иметь многочисленные подобные предприятия и невозможностью вести их способом более рациональным. Ядро оторвало у человека ногу, он теперь ходит на клюшке; следует ли говорить, что он обязан ядру возможностью ходить?