Эта противоположность странна, потому что всем известно, что естественные науки разработаны гораздо больше, чем Нравственные и общественные, и сами философы, публицисты, юристы, историки не осмеливаются спорить против этого.
Почему же они, оставшиеся далеко позади, так трубят и барабанят славословные гимны, когда натуралисты, составляющие передовой строй работников {не кричат, что -- зачеркнуто}, очень смиренно говорят, как {мало еще успели пройти вперед -- зачеркнуто} еще незначительна та часть пути до удовлетворительных результатов, пройденная ими, как еще много остается им идти вперед, пока будут они вправе сказать: "мы дошли до положений, довольно хороших", -- почему при скромности авангарда так хвастливы обозные фуромазы?
Конечно, вопрос нетрудный. Кто не может сказать ничего дельного, пустословит; а пустословие всегда амбиционно, самодовольно, хвастливо и велеречиво.
Если бы и теперь {состояние -- зачеркнуто} средства нравственных и общественных наук были так скудны {жалки, даже пошлы -- зачеркнуто}, как в XVII и в первой половине XVIII века, то можно было бы только сожалеть о них {и только сострадать заним -- зачеркнуто} {хвастунам, превозно -- зачеркнуто} и о хвастунах {самодовольно восхищающихся их совершен -- зачеркнуто}, убеждающих нас восхищаться их совершенством.
Но уже довольно давно явилась возможность смотреть на эту толпу самодовольных панегиристов просто как <на> людей, сохраняющих по преданию обычай восхищаться вздором, -- обычай, уже не извиняемый действительною нищетою, которая совершенно оправдывает бедных их предшественников, живших во времена мрака или слишком еще туманного передрассветного времени.
Нынешнее состояние нравственных и общественных наук не до такой степени безотрадно, чтобы добросовестным людям было тяжело вполне сознать и открыто признать истину; оно еще очень жалко, но уже не безусловно жалко, и {презренно -- зачеркнуто} главное, оно давно уже перестало быть {безнадежны -- зачеркнуто} отчаянным. Общественные и нравственные науки вышли из безнадежного застоя, в котором находились очень долго почти неподвижно и безжизненно.
Материалы и средства для дельной разработки их подготовлены успехами естествознания и появлением некоторой гуманности если не в общественном быте, то хотя в отношениях отдельных людей, как родственников и знакомых, и во внутренних ощущениях индивидуума. Эти успехи произвели так называемую "литературу просвещения". Когда в ней хотя с некоторою отчетливостью высказались вечные потребности человеческой натуры, начался ряд великих событий, создающих удовлетворительную для человека жизнь.
Эта переработка нравственной и общественной обстановки жизни человека только еще началась. Еще нигде не доведена она до того, чтобы положение человека хорошо соответствовало потребностям его натуры. Но все-таки во всех странах, охваченных историческою жизнью {кое-что уже -- зачеркнуто}, понятия несколько смягчились, формы быта стали несколько разумнее, чем были {стол -- зачеркнуто} {лет -- зачеркнуто} до конца прошлого века.
Прогресс в этом направлении, конечно, был и прежде, по крайней мере в некоторых странах Западной Европы, особенно в Голландии, Англии, Франции. Но и в них он шел так медленно, что иногда промежуток целого столетия не обнаруживает его с бесспорною ясностью. Так, например, можно колебаться в ответе на вопрос: улучшились ли общественные отношения во Франции от эпохи, которая была ознаменована изданием Нантского эдикта, до эпохи, характеризуемой отменением его. Улучшились, по всей вероятности. Но есть огромная масса фактов, которые в начале XVIII века имеют характер более дурной, чем имели за сто лет перед тем, и не будет явною нелепостью сказать: "прогресса не было", а если кто даст такой ответ: "во многом был прогресс; но в общей сложности жизнь ухудшилась, а не улучшилась, регресс перевешивал", -- кто даст такой ответ, того трудно будет уличить в ошибке. То же надобно оказать, если сравнить первые годы XVII и XVIII столетий в Голландии, конец второй четверти XVII века с концом второй четверти XVIII века в Англии. Даже в этих странах прогресс обнаруживается осязательным образом только обозрением очень больших периодов. В других странах едва ли не водворялось на очень длинные ряды лет владычество регресса. По крайней мере, общее мнение находит, что так было в Германии, которую надолго и далеко назад вернула Тридцатилетняя война, так <было в Италии, которую еще больше, и на время еще более продолжительное, вернули нашествия грубых грабителей из Франции и Германии, потом испанское угнетение; так было, в такой сильной степени, с самою Испаниею, которая почти на целые два века погубила себя, поддавшись стремлениям, нашедшим представителей себе в Хименесе55, Карле V и Филиппе II. Не следует безусловно полагаться на справедливость этого всеобщего мнения о долгом владычестве решительного регресса в {Италии -- зачеркнуто} Германии.
(На этом рукопись обрывается)