Рутинные политико-экономы выставляют все части экономического быта одинаково не зависящими в своих основных чертах от соображений человека о лучшем устройстве человеческого быта. На самом же деле принципы только одной части экономического быта, именно производства, налагаются на человека с необходимостью физических законов, -- остальные элементы экономического быта устраиваются уже самим человеком и вполне подлежат власти исторических обстоятельств:-- разъяснением этой важной разницы теории производства от теории распределения и обмена и начинает Милль свою вторую книгу:
"Принципы, изложенные в первой части нашего трактата, сильно отличаются в некоторых отношениях от принципов, к рассмотрению которых мы теперь приступаем. Законы и условия производства имеют характер истин, о каких говорят естественные науки. В них нет ничего, зависящего от воли, ничего такого, что было бы можно изменить. Все производимое человеком должно быть производимо теми способами и под теми условиями, какие налагаются качествами внешней природы и внутренними свойствами физического и умственного устройства самого человека. Хочет или не хочет человек, но размер его производства все равно будет определяться размером его предварительного сбережения и, при данном размере сбережения, будет пропорционален энергии человека, его искусству, достоинству его орудий и благоразумному пользованию выгодами соединенного труда. Хочет или не хочет человек, но, удвоив количество труда, он не получит с данного пространства земли удвоенного количества пищи, если не произойдет улучшение в земледельческом процессе. Хочет или не хочет человек, но непроизводительный расход отдельных лиц будет вести к пропорциональному обеднению общества, и только производительным расходом будет обогащаться общество. Каковы бы ни были мнения или желания по этим вещам, они не изменяют характера самых вещей. Мы не можем оказать вперед, каких пределов не перейдут изменения в способах производства, каких пределов не превзойдет возрастание производительности труда при будущем расширении наших знаний о законах природы и при возникновении из этих новых знаний новых промышленных процессов, о которых мы теперь не имеем и понятия. Но каковы бы ни были наши успехи в стараниях расширить пределы, полагаемые нам свойствами вещей, мы знаем, что непременно существуют эти пределы; мы не можем изменить коренных качеств ни материи, ни мысли, а можем только с большим или меньшим успехом употреблять эти качества на произведение феноменов, нужных для нас.
"Не таковы принципы распределения богатства. Это распределение -- чисто дело человеческого учреждения. Когда явились вещи, то люди, или как частные люди, или как общество, могут поступать с ними, как захотят. Они могут отдать их в распоряжение, кому им угодно и на каких им угодно условиях. Далее: когда люди живут в обществе, то всякое распоряжение вещами может происходить только по согласию общества, или, точнее говоря, по согласию тех, которые располагают деятельною силою общества; это согласие необходимо при всяком общественном устройстве, независимость от него бывает только в одиночестве совершенной пустыни. Даже вещи, произведенные одним своим личным трудом, без всякой чужой помощи, человек не может сохранять в своем распоряжении иначе, как по дозволению от общества. Мало того, что общество может взять их у него, -- их могли бы взять и взяли бы у него отдельные люди, если б общество осталось к этому равнодушно, если бы оно не употребляло своего вмешательства в целом своем составе, или не назначало и не содержало особенных людей, чтобы не давать никому нарушать его владения этими вещами. Таким образом распределение богатства зависит от законов и обычаев общества. Правила, которыми оно определяется, бывают те, какие созданы мнениями и желаниями правящей части общества; в разные времена и в разных обществах эти правила очень различны и могли бы стать еще различнее от прежних, если бы того захотели люди".
Действительно, у разных народов и в разные эпохи у одного народа мы видим формы экономического быта чрезвычайно разнообразные. Не говорим уже о том, что, в противоположность нынешнему господству принципа частной собственности у цивилизованных наций, были у тех же племен в глубокую старину формы, представляющие видимое сходство с коммунизмом, -- формы, до сих пор господствующие у разных варварских и полуварварских племен; не говорим о том, что у самых передовых наций до сих пор сохраняется кое-что из этих учреждений дикой старины, например, за береговою чертою море признается всеми нациями за общее достояние человеческого рода; судоходные реки у самых передовых наций еще остались общим достоянием нации; в самой Англии, не говоря уже о Франции и Германии, еще остаются городские выгоны как общее достояние целого города и т. д. Это последнее обстоятельство -- чисто калмыцкая или чирокезская черта, а в понятии о море англичане, французы и прочие чуть ли не перещеголяли самых троглодитов; не говорим и о том, что в сфере громадных предприятий стала все сильнее и сильнее выступать тенденция, противоположная безграничному праву частной собственности (укажем развитие этой тенденции по двум направлениям, известным каждому: акционерные общества захватывают все больше и больше места в промышленной деятельности; когда частная собственность мешает осуществлению громадных предприятий, замышляемых акционерными обществами, закон устраняет ее с их пути посредством экспроприации, которая все больше и больше входит в законное правило и при столкновениях государственной деятельности с частною собственностью, -- столкновениях, прежде разрешавшихся экстренными противозаконными мерами администрации, а теперь развязываемых против частной собственности в пользу государственных надобностей правильными приговорами законных судилищ); обо всем этом мы не станем говорить, потому что тут везде -- нечто похожее на коммунизм, на который мы уж наплевали, в чем и объяснились выше. Нет, и в делах, совершающихся исключительно по принципу частной собственности, формы экономического устройства очень различны. Возьмем, например, земледельческий продукт. В ином месте, например в Бразилии, весь он принадлежит одному классу, землевладельцам, возделывающим свои поля посредством рабов; земля и капитал -- собственность плантатора; труд исполняется людьми, составляющими также его собственность, то есть в экономическом отношении не людьми, а машинами или домашним скотом. В других местах землевладелец также сам бывает антрепренером, ведущим дело на свой капитал, но уже посредством свободных работников, так что тут два класса: землевладельцы-хозяева и наемные работники. В иных местах мы видим тоже два класса, но уже не так распределяются между ними три элемента производства, значит, и продукт: землю берет у владельца в аренду человек, сам ее возделывающий собственным трудом и капиталом; да и тут опять есть разные формы распределения между этими двумя лицами, землевладельцем и арендатором-работником: в одних местах арендная плата определяется торговыми условиями, в других остается неизменна, в третьих обычное право арендатора на пользование землею, с незапамятной старины находившееся в его роде, укоренилось до того, что землевладелец уже утратил всякую власть вмешиваться в хозяйство арендатора, так что тут как будто два собственника: один по имени, а другой на деле--и на деле выходит, что земля отчасти принадлежит арендатору-работнику и лишь отчасти лицу, называющемуся владельцем ее. Бывает и такое устройство, в котором каждый из трех элементов производства имеет своим представителем особенный класс. Земля прим ад лежит землевладельцу, капитал фермеру, а сам фермер уже не работник, и труд на ферме пополняется людьми другого сословия, работниками. Наконец есть еще особенное устройство, когда сам землевладелец -- с тем вместе и работник, иначе сказать, когда работник вместе и собственник земли, и капитал принадлежит также ему самому.
Какая же тут неизменность законов распределения, когда распределение видоизменяется по множеству разных общественных отношений, созданных почти всегда историческими обстоятельствами, совершенно не зависимыми от экономических принципов и по большей части -- прямо противоречащими им? Разве политико-экономическими принципами был устроен общественный быт при завоевании Римской империи варварами, или во времена феодализма, или даже в позднейшие, хотя бы в наши времена? Разве он еще не подчинен господству влияний, гораздо сильнейших, чем здравый экономический расчет? Разве из здравого экономического расчета велись войны при Наполеоне I, -- войны, развязкой которых решен был экономический быт Европы? Разве по экономическому расчету завладела и хочет продолжать владеть Алжириею Франция? Разве по здравому экономическому расчету устроились и сохраняются поземельные отношения в Англии? -- Но ведь мы вовсе не то говорим (отвечают рутинные политико-экономы), что все установившиеся формы экономических отношений сообразны с принципом науки или что все эти формы должны остаться неизменны; напротив, мы порицаем многие из них, порицаем даже все, за исключением только одной, и доказываем, что всем им лучше было бы замениться этою одною, которая одна удовлетворительна. Мы говорим только, что неизменен общий принцип, по которому распределяется продукт при всех этих формах, и что он вполне удовлетворителен; принцип этот -- соперничество. Оно имеет в себе необходимость закона природы; устранить его невозможно; а если б и можно было устранить его, не следовало бы устранять, потому что ничего лучшего нельзя и придумать человеку" -- Посмотрим, так ли это.
ПРИМЕЧАНИЯ К ПРИЛОЖЕНИЯМ
Набросок, начинающийся словами: "...осуществится прогресс"
1 Чернышевский ссылается в тексте на свои "Прибавления" к IV, V и VI главам I книги "Основания политической экономии" Милля, а также на "Предисловие переводчика" (см. стр. 137--164 настоящего тома и стр. 7).
2 "Философия нищеты" ("Philosophie de la Misère") Прудона вышла в свет в 1846 г. Чернышевский пользовался французским изданием книги. Им использована часть гл. IV. -- "Вторая эпоха. -- Машины, § II. Противоречия машины -- происхождение капитала и заработной платы" ("Deuxième époque. -- Les machines, § II. Contradictions des machines -- origine du capital et du salariat"). Реакционный мелкобуржуазный характер "Философии нищеты" вскрыл Маркс в "Нищете философии" ("Misère de la Philosophie"). Чернышевский не высказывает здесь своего отношения к книге Прудона. Ему понадобился только отрывок, где Прудо" связывает введение машин с ухудшением положения рабочего класса. Полное название книги Прудона "Systeme des contradictions économiques. Philosophie de la Misère" ("Система экономических противоречий. Философия нищеты"). Чернышевский приводит отрывки из книги Прудона с купюрами. Чернышевский был, однако, невысокого мнения о Прудоне (см. "Очерки", также статью "Антропологический принцип в философии" в т. VII нашего издания).
3 Тон, "неудобный до сих пор в русском языке" -- намек на цензурные условия царской России: для русской цензуры даже мелкобуржуазные взгляды Прудона казались опасными. Прудон пользовался репутацией опасного социалиста, что подтверждается тем, что эксперт царской охранки в своем "заключении" о мировоззрении Чернышевского вменил ему в вину то, что он "силится Милля переделать в Прудона" (см. прим. 1 к "Основаниям"),