После этого был долгий разговор с Полозовым, которому Кирсанов подробно развивал {развивал и доказывал} свою прежнюю мысль, что если Ж. человек плохой, то нужно {После этого ~ нужно вписано.} только дать Катерине Васильевне достаточно времени чувствовать себя свободною от стеснения, и она сама успеет рассмотреть это; но что если отец будет хоть сколько-нибудь стеснять ее, он совершенно проиграет свое дело и погубит во второй раз свою дочь, едва спасенную {Далее было начато: Старик}.
Потрясенный внезапным эффектом консилиума, старик теперь был доступнее убеждениям. И притом он теперь смотрел на Кирсанова уж не теми глазами, как вчера, - вчера ему все представлялась самая натуральная мысль: "Я постарше тебя и неопытнее, не тебе меня учить, у тебя еще ветер ходит в голове", - а теперь он видел, что Кирсанов хоть и молод, но уж проучил его. Он смотрел и с уважением, и со страхом на этого человека, который так крепко повернул всеми, кем хотел повернуть.
- Неужели вы в самом деле дали бы ей смертельный прием? - спрашивал он.
- Еще бы! Разумеется, - совершенно равнодушно отвечал Кирсанов.
- И у вас достало бы духу?
- Еще бы на это не достало! {Вместо: Еще ~ не достало! - было начато: На это не ну} Что за тряпка был бы я, если б колебался в таком простом деле. {Далее было: - Вы страшный человек! Вы способны быть злодеем!
- Никогда. Мне тяжело - это разные вещи}
- Вы страшный человек! - повторял Полозов.
- Это значит, что вы еще не видали страшных людей, {Далее было: отвечал Кирсанов.} - с снисходительною улыбкою отвечал Кирсанов, вероятно, думая: "посмотрел бы ты на Рахметова, так увидел бы, что я овечка".
- Но как вы могли так повернуть всех этих медиков, весь этот консилиум?