"Это не может быть. Я вообще не могу полюбить". (NB: другого? или она говорит то, что и меня не может полюбить- так, как я ее?)
"Я не могу обольщать вас денежными средствами. Но, поверьте, вы не найдете мужа, который бы жил более меня для нашего счастья". (NB: я должен буду прибавить после, почему для меня так тяжело будет потерять ее: я создан для семейной жизни, а бог знает, достигну ли ее; по крайней мере достигну ли во-время, если она покинет меня.)
"Пойдемте в залу", -- сказали другие и пошли; и она. Я остался на несколько секунд с кем-то, кажется, с Гавриилом Михайловичем. Когда взошел в залу, мне показалось, что готовятся брать дам, чтобы танцовать кадриль, и я пошел к ней. Она стояла посредине залы. Но наткнулся на веревочку -- стояли так, держа ленту, чтобы начать играть в веревочку. Все засмеялись надо мной.-- "Он ничего не видит",-- сказала она, смеясь. Мне скоро досталось быть в кругу и потом пришлось стоять подле нее, налево от нее. Долго не приходилось мне потом быть в кругу и наконец -- говорить было нельзя, потому что никто не говорил с своими соседями по веревочке -- мне стало неловко стоять в положении влюбленного, чтобы другие сказали: "вот близки сердцами, близки и местами", и мне хотелось попасть в круг, чтобы стать на другом месте. Но -- если угодно, выражение нежной заботливости -- когда до меня доходило кольцо с левой руки, я не передавал его ей, чтобы не нашли у нее кольца, а передавал снова налево. Наконец, мне пришлось стоять на другом месте, потом несколько времени (недолго) снова подле нее; кольцо, наконец, утомило играющих, и начали ту игру, чтоб бить по рукам. Ни тогда, ни теперь, ни разу не могли поймать ее;--так она ловка! Смешно сказать, но я гордился и этим.
Теперь иду вниз сидеть в одной комнате с маменькой, которая, наконец, кончила свои хлопоты по хозяйству, и буду писать письмо Саше. Потом снова этот дневник, если можно будет писать его внизу при разговоре. Это все писано наверху в моей комнате.
27 февраля, 9 1 / 2 час. вечера Сейчас воротился от Чеснокова, где была она. Пишу это свидание, те окончу после.
Никогда еще не был я в таком восторженном состоянии, как теперь. Но если я буду писать так, как раньше, то это никогда не кончится. Все наши свидания останутся недописанными, и у меня, наконец, никогда не будет оставаться время на мои занятия, которые я должен кончить как можно скорее. Поэтому я с этого дня стану писать только существенное.
Пятница. Василий Димитриевич Чесноков устроил у себя блины и пришел за мною. У них были (приехали в половине двенадцатого) Патрикеевы, Шапошниковы и она. До блинов я говорил и с ней и с Катериною Матвеевною и с другими. Но когда подали блины и после них закуску, мы ушли в кабинет, оттуда нас вызвали. Наконец, после закуски начали танцовать. Во все это время ничего особенного, кроме только того, что я, тотчас после, как она приехала, не отходил от нее, оттого, что играл роль почти официального жениха. После закуски и танцев мы сели в зале в углу между окном и дверью из гостиной. Тут я сказал:
(Само собою, что я много раз повторял фразу: "Выбирайте лучшего, если он найдется, но для меня это будет весьма тяжело перенести".)
"Передал ли вам Венедикт письма?"
"Письма Введенского я прочитала".