2 сентября.-- Ночью ходил за обычною гадостью, но ничего не успел. В университете был -- лекций много, скверно; у Грефе на второй был, читает совершенно как Фрейтаг, меня уморила эта детскость их, господ классических филологов. Грефе совершенный ребенок по понятиям своим, и мне совестно было смотреть на человека этого, которому 75 лет. На Софокла не остался и уговаривал других не оставаться, некоторые не послушались; я не буду бывать, как и на педагогических лекциях у него. У Никитенки буду бывать. Куторга читал о характере главных европейских народов,-- основные мысли из Гизо, но распространение свое и много, кажется, не так; мне показалось, что это Корелкин, только в другом виде. Начатие лекций не произвело никакого впечатления, как будто они и не прекращались. Говорил я как обыкновенно, кричал, но разговор ни о чем не вязался между лекциями. В третью лекцию, когда был у Грефе Софокл, читал у Эрша43 Hebert, Hérault de Sechelles, и мне показалось, что я террорист и последователь красной республики. Я несколько поопасался за себя. После читал Hebräische Sprache, говорит: ни одна книга не раньше Давида. Что же, я говорю, разве откровение должно распространяться в букве, а не духе? Несколько родилось желание приняться за еврейский и библию.
Когда пришел домой, они не обедали. Это хотя порадовало мое самолюбие, но попросил Любиньку впредь не дожидаться и, кажется, не с такою нежностью и признательностью, как должно. После обеда был у Ив. Вас; оттуда я пошел на полчаса к В. П., где Над. Ег. заставила пить чай. Он снова сказал: "что ж, если не хочет". Он думает так, она иначе -- и угадывает. Пришел домой, говорили с Ив. Григ, о разных житейских отношениях, как-то о взятках и т. п., что необходимость брать, единодушно и весьма довольны друг другом. В. П. сказал, что выражение у Ал. Фед. иногда бывает нелепое; в самом деле, я сам это заметил по лицу его в полуоборот ко мне третьего дня, что действительно читаю недалекость его на нем, -- да, дурака часто можно узнать по этому. Просмотрел еще 8 страниц, писать не хочется, делать дело тоже. 11 час, ложусь.
3 сентября.-- Снова не подал прошения и вижу, как худо сделал, что не подал раньше -- теперь некогда. В университете объявление на 25 р.-- не знаю, что, и мне ли, -- никакого впечатления. У Фрейтага два раза срезался: во-первых, пересчитывая цезарей, смешался, перемешал Калигулу и Клавдия и сказал in Florentia. Когда я стал говорить, он сказал: "Carissime Tschernyschevskil Saepius eram offensus voce tua obscura {Милейший Чернышевский, меня часто раздражал твой невнятный голоc.}, постарайся сказать яснее". Carissime -- значит не сердится. Он показал и Грефе меня. Устрялов понравился, как раньше, но необыкновенного впечатления не сделал. У него видел В. П., ничего не говорил особенного. Куторга ничего, немного лучше, чем раньше. Пришел домой -- Любинька ждала обедать; я просил не ждать впредь; она говорит: "нет, ничего". Это хорошо на меня подействовало. Ходил в лавки по Садовой за Светонием, которого раскупили в магазинах -- дорог, но видел Гете -- 10 р. сер. и Шиллера -- 8 р. сер., это меня задело: так дешево!-- Пришел Ал. Ф., просидел до 8 1/2 и сказал, что привез газеты; "Мертвые души", чего я боялся, не спросил. Любинька говорила, когда еще его не было (за обедом): "отчего В. П. не пьет чай и уходит, как слышит стук или т. п.?" Это меня порадовало. Весь день ничего, более хорошо, чем дурно. Пересмотреть еще до 32-й стр. завтра не успею, хотя хотел раньше так. Куторге также не успел сказать, что хотелось бы быть у него на педагогических занятиях. В университете отличался циническими разговорами. Ал. Фед. сказал, что я должен был отсоветовать В. П. жениться, Любинька сказала, что это нельзя. Итак, А- Ф. не удержался и начал говорить, и сказал, что у него нет такого близкого человека, как я к В. П.
4 сентября, 5 час.-- Проснулся в 6 часов. (Да, вчера ночью ходил снова, где Марья, наша прислуга, и клал свой... подле.) Стал тотчас читать лекции Срезневского, не успел однако. Фрейтаг показался ужасным педантом. Куторга говорил все старое. На третью лекцию пошел в почтамт, после читал в библиотеке несколько, пересматривал каталог французский, чтобы посмотреть сочинения Proudhon, L. Blanc, P. Leroux, Ledru Rollin, Guizot. Срезневский говорил против наших беллетристов и критиков: "Этот вздор, -- говорит, -- высоко ценят, ученый труд -- ничего". Это меня несколько встревожило; он однако увлек и показался одним из лучших, кого я слышал. Он сказал между прочим: "Напр., хоть в "Отеч. записках" писал критики человек44, который кроме новейшей литературы ничего не знал, да и вообще у нас пишут критику, сами ничего не зная, хоть, напр., чтобы писать на сочинение по политической экономии, должно же знать ее". Неужели это так, и критик, беллетрист тоже не имеет чрезвычайного влияния и чрезвычайных заслуг? И это не пристрастный взгляд? -- Программа его обширнее и лучше, чем я ожидал. Воронин сказал мимоходом, что они живут еще на даче, -- это меня с этой стороны совершенно успокоило. Из университета я шел не в хорошем расположении духа, теперь еще хуже, отчего -- сам не знаю: поводов никаких нет, напротив, мне прислали 10 руб. сер., Любиньке велели отдать 15 р. сер. Из этих 10 р. сер. 5 ныне же отдать должно В. П-чу. Фрейтаг уморил бы, если бы не было скучно и совестно, своим детским педантизмом и своею глупостью, надутостью или как это назвать.
10 1 / 2.-- Весь вечер до 8-ми ничего не делал, кроме того, что прочитал повесть в "Отеч. записках" 1839 г. "Прошлое" Корфа45, которая понравилась; хотя несколько заметил пошлого, но мало, и хорошего больше. После пошел к Вас. Петр, отдать 5 р. сер. и взять "Мертвые души" и сказать о "Современнике", что он у Залемана готов. Просидел час, говорили об университете; для Над. Ег. было скучно. После пошел домой: поговорили несколько о зверинце, где был Иван Гр.; после читал в "Отеч. записках" 1839 г. "Лев"46, -- довольно хорошо.
5 сентября, 11 часов.-- Ходил к обер-полицмейстеру, подавал прошение, но был пожар и поэтому не принял. После заходил оттуда к Ол. Як., которого встретил и прошелся. Ждал В. П., читал более "Отеч. записки", несколько страниц "Мертвых душ", большую часть дня провел, как проводил раньше, в так называемом бездействии, но все-таки написал две страницы новых лекций -- образ жизни балтийских славян и дочитал прежнее. Вечером был А. Ф., принес "Débats" 22 июля -- 27 августа, а после, когда он ушел, [я] несколько читал их и теперь буду читать. Почти ни о чем не тосковал. Завтра подам просьбу и отдам Срезневскому тетради. Прудонову речь в ответ донесению Финансового Комитета (Тьеру) начал читать -- какой необыкновенный жар! В самом деле (хотя это никакого особого впечатления не сделало еще на меня), не решительно ли [я] -- революционист, что не осуждаю с первого раза его и сужу о нем, что он высоко стоит и будет стоять в истории? -- Ждал В. П., он не был; я о нем мало думал.
6 сентября.-- Вчера вечером и этот день утром читал донесение Следственной Комиссии Национальному Собранию47, и странное дело -- в сущности нет ничего странного: оно нисколько не переменило моего прежнего мнения о Луи Блане и о партии, которая теперь стала снова господствовать во Франции. Там приведены отрывки из речей Луи Блана в Люксамбурге48, которые не были напечатаны в "Монитере"49, они провозглашают, что это говорить есть великое преступление и что они в ужасе от этого, а мне кажется это самыми обыкновенными теперь речами, выражением мыслей, которые должен предполагать каждый умный человек во Франции у себя и у другого умного человека -- что народ выше Собрания, -- следовательно, имеет право повелевать им и т. д. Действительно, эти люди пристрастны, как партия, а мне кажется, я сужу, как история, как судил Гизо прежние времена. Они, конечно, не могут удержаться от преследования этих идей, но эти идеи велики и в них благо человечества и грядущее его. Луи Блана я уважаю, как и раньше! Что за сила, что за последовательность мысли и слова в этом человеке! И как он одушевлен своим убеждением! И как он убежден! И как он предан своим идеям и верит в их могущество и право и святость, и в то, что победят они и победят сами собою, как всегда правда и право должны торжествовать, потому что ничто не устоит против них, и что по этому-то самому они не нуждаются в насилии, в интригах!
После пошел к обер-полицмейстеру, подал; в библиотеку нашу; туда пришел В. П., мы вышли к XI аудитории, где никого не было, и сидели. Я стал говорить о событиях, которые читал, о следствии этом. Пришли Залеман и другие; он просил меня зайти к Залеману за "Современником", за которым, говорил, зайдет сам, между тем не зашел, хотя я "Современник" взял. Срезневскому отдал написанное. Он кажется не ожидал и предлагал мне все книги, которые нужны для этих или настоящих лекций, и свои тетради, как материалы для их составления; я об этом завтра скажу. После все читал "Современник", т.-е. IX No, "Тома Джонса", -- не то, что "Мертвые души"! только факты, правда, а не слова, в словах нет необходимости, это вообще болтовня, а в "Мертвых душах" не то! здесь и слова, и дела! Все лежал на диване, читал несколько "Débats", теперь снова ложусь читать. Ровно 11 часов. День был веселый довольно, приятный, т.-е. расположение духа вообще хорошо, ни о чем не думал, как почти все эти дни. Разумеется, как всегда, главный предмет В. П., но implicite, a explicite {Внутренне, а внешне.} нет мыслей и не теснит сердце.
7 сентября.-- Утром читал, как и остальной день, "Débats". В университете шумел много, особенно с Корелкиным, которому читал сильные речи. У Никитенки на педагогической лекции был один наш курс, -- я получил надежду выйти через него, -- он сказал: "Кто же, господа, имеет готовую мысль, чтобы писать?" -- Я хотел сказать, что буду писать разбор "Княжны Мери", но Главинский предупредил, и я остался так. Идя дорогою, вздумал, что всего много, лучше взять один характер, и выбрал Грушницкого, что верно и буду писать, если не буду писать об отношении поэзии к действительности 50 -- тему, которую предложил Никитенко. Я теперь думаю о себе, что сделаюсь деятельнейшим участником этих бесед и могу через это выиграть -- 1) мнение Никитенки и Плетнева, 2) и дальнейший ход.
Пришел домой. Пришел в 4 часа Вас. Петр., посидел около ча-са, все порываясь идти домой; тут он несколько проговорился и сказал, что "ведь вы будете читать" и "я буду в тягость", и я увидел, что он не ходит и не сидит не потому, что не хотел бы оставить одну Над. Ег., а потому, что думает, что неприятно его присутствие и, во-вторых, может, мешает мне. Он говорит: "Она довольно сносна; и хорошо, что не походит нисколько на отца, этого препошлого человека: сына хотел лишить места, потому что им ничего не присылает; я ему сказал, через мать, что если он это сделает, я не позволю ему войти к себе". Я сказал, что у нее много проницательности (и разумел под этим то, что она заставляет пить чай, между тем как он думает, что я не пью потому, что не хочу или что не нравится).-- Он говорит: "Да, есть проницательность".-- Я стал говорить -- в это время мы стояли, облокотясь на комод -- он к двери боком, задом к двору, я задом к улице: "Да, вы нехорошо делаете, что говорите такие вещи, что, напр., поступить на место за Троицким мостом помешало вам [то], что вы женаты, -- от этого недалеко мысль, что "следовательно, я ему помеха", и это может быть причиною большого горя". Он говорит: "Это ничего, она об этом не думает, точно так же, как и о том, что я не пишу родным; напр., не читала еще письма, хотя я оставил его на виду". Я Стал говорить, что из того, что она не показывает вида, что это ее огорчает, нельзя выводить, что не огорчается, и привел в пример Любиньку, что многое не говорится Ив. Гр-чу, о чем она говорит мне, напр., происшествия во время похорон дочери и пр. в этом тоне. Не знаю, согласился ли он со мною; во всяком случае, ничего не сказал: или не хотел спорить, или согласился, -- первое скорее.