Благоприятна ли для личной свободы теория laissez faire, laissez passer1? -- Может ли государство, если бы и захотело, не иметь чрезвычайно сильного влияния на экономическую деятельность частного лица? -- При каких условиях прямое вмешательство законодательства в экономические отношения бывает полезно для личной свободы?
Мы беседовали с экономистами отсталой школы об их философских предубеждениях против общинного владения2, теперь побеседуем с ними о тех предубеждениях, которые проистекают из основного принципа их собственно экономической теории. Принципом этим служит, как известно, знаменитый девиз: "невмешательство государства, полнейшая свобода частной деятельности". Они утверждают, что кто желает прямого участия законодательства в определении экономических отношений, тот отдает личность в жертву деспотизму общества. Мы постараемся показать, что их собственная теория именно и ведет к этому, а потом изложим те понятия об отношениях государства к экономической деятельности, которые кажутся нам более благоприятными для личной свободы индивидуума и более справедливыми.
Эта статья разделяется на две половины. В первой мы беседуем с экономистами отсталой школы, пробуем принять их теорию и смотрим, к чему она ведет. Убедившись в том, что эта теория повертывается решительно в невыгоду для личности, ищем для личности гарантий, более практичных и верных.
Счастливы люди, у которых есть "абсолютный принцип". Им не нужно ни наблюдать фактов, ни думать: у них заранее готово лекарство для всякой болезни, и для всякой болезни одно и то же лекарство, как у знаменитого доктора, каждому пациенту говорившего: "принять слабительного и поставить клистир", purgare et clystirizare. Иван сломил ногу,-- дать ему слабительного, поставить клистир, он будет здоров,-- других средств не нужно. У Петра обнаружилась золотуха,-- все-таки других средств не нужно, пусть принимает слабительное и ставит клистир, тоже выздоровеет. Наконец у Павла нет никакой болезни,-- нужды нет, пусть принимает слабительное и ставит клистир: purgare et clystirizare, будет еще здоровее. Purgare et clystirizare,-- как упрощается теория медицины, как облегчается медицинская практика этим талисманом!
Подобными талисманами владеют многие. Для "значительного лица", к которому Акакий Акакиевич обратился по поводу пропажи своей шинели, талисманом было "распечь". Для экономистов отсталой школы таким же талисманом служит прелестный девиз "невмешательство государства". Девизы противоположны, но с равным удобством применяются ко всему. Три четверти английской нации состоят из бездомных бедняков,-- как помочь их бедственному положению? Экономисты отсталой школы говорят: "пусть государство перестанет вмешиваться в их дела, пусть уничтожит сбор в пользу бедных"; значительное лицо гоголевской повести говорит: "распечь их!" Французы увлеклись биржевыми спекуляциями до разорительной и безнравственной крайности,-- как отвратить это зло? "Пусть государство не вмешивается в экономические отношения", говорят отсталые экономисты; "распечь их!" говорит значительное лицо.
Purgare et clystirizare -- как спокойна совесть при таком девизе! Золотуха у Петра мало-помалу проходит,-- это от того, что он ставил клистир и принимал слабительное. Нога Ивана, оставленная без лечения, подверглась гангрене, и бедняга умирает,-- это от того, что он мало принимал слабительного и не довольно часто ставил клистир. Совесть доктора чиста, тишина его души невозмутима.
Мы не имеем счастья обладать таким всеисцеляющим средством. Правда, есть у нас общая норма для оценки всех фактов общественной жизни и частной деятельности: "благо человека", но эта формула указывает только цель, а не дает готовых средств к ее достижению; так, для рассудительного медика есть одна общая норма действия: "здоровье организма", но она также указывает только цель, а еще не определяет средств.
Как все односторонние люди, отсталые экономисты школы невмешательства государства очень полезны в случаях столкновения с какой-нибудь другой односторонностью. Доктор Санградо3, имевший универсальным средством кровопускание, мог бы с пользой для пациента найти сильное противоречие своей нелепой исключительности в другой столь же нелепой исключительности: purgare et clystirizare. Школа невмешательства государства оказывается очень благодетельной для общества в спорах со школою, для которой универсальным лекарством служит гоголевское правило "распечь их".
Мы не отвергаем того, что в старину принцип laissez faire, laissez passer был чрезвычайно полезен, что и теперь во многих странах и во многих случаях он является благотворным, как ни один рассудительный доктор не отвергает чрезвычайной пользы purgandi et clystirizandi в очень многих случаях. Мы только думаем, что не во всех болезнях пригодны и достаточны английская соль и промывательное, что медицина не должна ограничивать своих средств ложкой касторового масла и бутылкой молока с чесноком; мы только думаем и постараемся доказать, что принцип laissez faire, laissez passer не заключает в себе один полного и готового ответа на всевозможные экономические вопросы, не может считаться исключительным решением всех общественных задач.
Нелегко удерживать других и самому удерживаться от односторонности в практике, где часто один какой-нибудь факт, режущий глаза своей нелепостью, заставляет человека забывать обо всем остальном, кроме средства, служащего противоядием именно против этого факта. Когда у вас перед глазами откуп и пьянство, трудно вам удержаться от проклятия вину; и, например, французу или пруссаку, каждый шаг которого стеснен путами мелочной бюрократии, трудно помнить в столкновениях практической жизни, что только дурная и утрированная форма государственного вмешательства в частные дела должна быть отвергаема, а не самый принцип, и что противная односторонность была бы не менее вредна и даже не менее стеснительна. На практике трудно бывает иногда щадить принцип в споре против формы. Но теперь мы только пишем статью, вы, читатель, будете перелистывать ее; мы оба -- в своей комнате, наедине, не занятые никаким практическим делом, никто нам не мешает, нет подле нас никакого ландрата или префекта, мы ушли на несколько часов в теоретическую жизнь, забыли о всех дрязгах, которые ждут нас за порогом нашей комнаты или даже ворвутся в нее через час, через два; мы заняты теперь только отвлеченной теорией, а в теории критика односторонностей чрезвычайно легка.