Всегда, или почти всегда, и ничего особенного тут нет; но тем оно и важно, что ничего особенного тут нет. А рассказывать это стоило потому, что после такого рассказа вы обратите серьезное внимание на следующие мои дефиниции, а не отвергнете их с пренебрежением, как бессмыслицу.-- Что такое волк и медведь? -- спрашиваю я себя и отвечаю:
Так называемый волк есть обыкновенная овца; что же касается до медведей, то большинство их -- телята, но некоторые -- из породы козлов.
Так учит жизнь. Она странно, странно колеблет незыблемость всякого рассуждения о свойствах вещей. Вы видите кусок воска -- я вам говорю: не ручайтесь, что это не кусок железа, что он не может вдруг оказаться крепким и острым перочинным ножичком. Вы видите камень -- я вам говорю: не ручайтесь, что это не булка, очень вкусная и питательная.
Эх, говорю я хитро, непонятно.
Попробуем говорить проще. Бегущая кавалькада, виденная мною в древности, сильно припоминалась мне в средние века, когда я был уже философом, то-есть учеником философского класса в семинарии, ходил смотреть на кулачные бои, в которых подвизались и мои товарищи, некоторые друзья. Мне нельзя было и думать принять участие в битве: синяк на лице моем опечалил бы семейство,-- я не вмешивался даже в полюбовные, дружеские кулачные бои в классе, -- я так привык думать о себе, что мысль вмешаться в кулачный бой была так же чужда мне, когда я смотрел на него, как мысль быть муравьем, когда я, любуясь на них, сиживал у муравейника,-- да если б и пришло мне в мысль пойти в бой, мои приятели, небьющиеся и бьющиеся, не пустили бы меня, -- итак, я стоял одним из тех немногих зрителей, которые смотрят на бой как на дело, которое никак не касается их,-- но в какой экстаз все-таки постепенно приходил я! Это опьянение, это восторг! И сердце бьется, и кровь кипит, и сам чувствуешь, что твои глаза сверкают.
Это чистая битва, -- но только самая горячая битва, когда дело идет в штыки или рубится кавалерия, -- такое же одуряющее, упояющее действие. Бывали ль вы в порывах экстаза от чего-нибудь, -- от пения, концерта, оперы, -- я бывал и плакал от восторга, -- но это все не то, все слабо перед впечатлением моим от кулачных боев.
Теперь, -- действующий увлекается сильнее, чем зритель, -- я полагаю, что это понятно; теперь: эти действующие, они не только увлечены опояющим действием, они -- большинство их -- и по всегдашнему темпераменту люди отважные, многие -- бесстрашные, некоторые -- герои в полном смысле слова. Итак, отважные, руководимые героями, разгоряченные до высочайшего экстаза -- вдруг бегут, как зайцы, от нескольких завиденных вдали крикунов, которые не смели бы подойти близко и к одному из них, если б он хоть слегка нахмурил брови и сказал: назад! -- не посмели бы, потому что он один сомнет их всех одним движением руки, как я смял бы пяток, десяток пятилетних ребятишек, -- и сотни таких людей -- бегут!-- Что это такое? Это непостижимо для меня по правилам вашей логики, это объясняется только моею: дуб есть хилая липа, свинец есть пух, желтое есть синее, зеленое есть красное, белое есть черное.
Позвольте, еще два случая, в которых героем был уже я.
В первую половину моего детства на должности нашей дворовой собаки был Орешко, -- разумеется, мой приятель, уже не молодой, потому солидный и при благородстве своего характера снисходительный к шалостям молодежи. Я ездил на нем верхом, много надоедал ему, он смотрел на это сквозь пальцы. Однажды, он лежал на одной из площадок лестницы, я сидел подле и шалил над ним,-- у меня в руке было несколько листьев зори, -- вы знаете эту пахучую траву?-- Я, между прочим, давал ее нюхать ему, пихал ее в нос ему, -- он воротил нос, -- и все обходилось снисходительно с его стороны, -- вы уже знаете развязку; ну, да, конечно: вдруг Орешко хамкнул с громким стуком зубов в полувершке от моего носа, -- в эту секунду я чуть не умер со страха, -- и опять Орешко спокойно лежит, положив голову на лапы, -- когда я через секунду раскрыл глаза, чувствуя, что не проглочен им и даже не укушен,-- и опять он, добрый, снисходительно смотрит на мои шалости.
Нет ничего особенного и в этом анекдоте? -- Хорошо, другой. Тоже в первую половину моего детства, несколько лет жили у нас павлины, -- иногда пара, иногда и много. В одно лето я возымел охоту гоняться за павлинами и упражнялся в этом неутомимо. Десятки раз я доводил павлина до того, что он плакал бы от моего надоеданья, если бы птицы могли плакать. И вот, в двадцатый или пятидесятый раз я преследовал несчастного павлина, как вдруг он усиленно прыгнул вперед, взмахнув крыльями, обернулся, взмахнул крыльями, подскочил и клевнул меня в голову; я так и присел на месте. Как рукой сняло, перестал гоняться за ним.