Вот это уж удивительно, скажете вы, -- это даже неправдоподобно. Что это удивительно, я согласен,-- я и вперед [сказал], что возьму пример удивительный; что это неправдоподобно, я не могу согласиться, потому что совершенно такие случаи видел я сотнями и тысячами.
Я видел изумительные вещи, каких не видывал ни Марко Поло, ни наш путешественник г. Муравьев, ни сам Гулливер (впрочем, далеко уступающий моему соотечественнику). Я, например, [видел] -- в Саратове и в Петербурге, смею вас уверить, клянусь вам, -- русских и немцев, знакомых между собою, даже приятелей, даже искренних друзей.-- Да, я видел и в Саратове и в Петербурге людей разных наций и вер, -- русских и немцев, русских и французов, французов и немцев, православных и католиков и протестантов, и раскольников, и мухаммедан, живущих между собою ладно,-- по крайней мере, не зарезывающих друг друга, не отравляющих друг друга, -- клянусь вам, видел..."
Но нет, -- неужели я в самом деле видел это? Позвольте, ведь я еще не сошел с ума, -- могу соображать, что возможно и что невозможно, -- нет, я понимаю, что это невозможность, я не видел этого, это был обман чувств. Эти люди, если бы они были действительные люди, а не фантомы, созданные моим бредом, должны были все до одного кусаться, грызться и целиком съедать друг друга.
Мне странно, что я за человек: я знаю, что фантазия у меня очень слаба; будь у меня хоть настолько фантазии, насколько есть у пятидесяти человек из сотни, я был бы великим художником, потому что я очень хорошо знаю, в чем заключается поэзия, в чем состоит художественность, -- но я только знаю, что и как надобно писать художнику, -- а не умею, не могу, -- значит, у меня слишком слаба фантазия.-- Но если так, то каким же образом у меня [удалось] фантазии создать такие полные, законченные типы, как: русский, француз, немец, -- множество других, -- католик, раскольник, лютеранин, гернгутер, множество других, -- вы согласитесь, что у самого Шекспира нет десятой доли того количества типов, какое выставляю я вам этими двумя началами перечней, -- и самые полные, законченные типы Шекспира -- Гамлет, Яго, Макбет, Аир -- не имеют тысячной доли той полноты, яркости, законченности, рельефности, живой выразительности, как любой из сотен типов, поставляемых мною перед вами, -- откуда ж у меня взялась такая изумительная сила поэтического творчества?-- Ведь эти типы, мои типы, точно такие же создания фантазии, как Офелия, Гамлет, Дездемона, -- в действительности нет лиц, соответствующих им; нет, я слишком скромен: я и с этой стороны сильнее самого Шекспира фантазиею: нет в действительности лиц, которых мы знаем из Шекспира под именами Ромео и Джульетты, Макбета и леди Макбет, но есть лица, очень похожие на них. Мои типы, столь живые, столь яркие, не имеют ничего подобного себе в действительности. Шекспир по силе идеализации -- пигмей передо мною, Геркулесом,-- его полеты [в] сферах поэтического творчества -- куриные полеты перед моими, орлиными.
Но я не горжусь этой силой, -- я знаю, откуда она у меня, я знаю, какая она.-- Видите ли, в моем организме нет ни малейшей наклонности к чуме, он сам не в состоянии породить ничего, сколько-нибудь похожего хоть на слабый симптомик чумы (я этому, разумеется, очень рад),-- но перенесите меня в чумный город,-- и как нельзя легче разовьет мой организм превосходнейшие симптомы чумы. Повальность дает силы бессилию, вносит зародыш и дает ему роскошное развитие. И мой бред -- повальный бред. И вы, кто бы вы ни были, имеете этот бред, -- иначе вам не попалась бы в руки эта книга. Она, видите, предназначена к обращению только в кругу людей, зараженных тем же повальным бредом.
Дикий бред, страшный бред.-- Вы, может быть, не знаете, что это бред -- у вас нет интервалов светлого простого человеческого сознания. У меня они есть. Они часты. Они продолжительны. Но нет, не может же быть, чтобы и у вас не было. Ведь вы все-таки человек.
Но по частому и продолжительному прерыванию моего бреда интервалами здорового человеческого смысла я принадлежу к наиболее счастливым из моих собратий по бреду. Я обязан своей семье этим счастием.
Простой человеческий взгляд на каждый отдельный факт жизни господствовал в этой семье. Мои старшие были люди в здравом уме.
Фаддей Ильич по своем приезде в Саратов провел несколько дней -- не голодный, вовсе нет: его покормил в эти дни кто-то из постояльцев ли, из хозяев ли, постоялого ли двора, квартиренки ли, где он остановился ли, был ли оставлен, -- и не голый, потому что у него, -- на нем самом, -- была пара белья, а посверх белья тоже было все, чему следует быть на. человеке мужского пола и не простого звания: сапоги, брюки, жилет, галстук, сюртук, -- все было, -- и шапка, даже похожая на фуражку, с козырьком, как следует. Но пить чай в эти дни ему не привелось, -- да что-то и давно уж не случалось, и пища была в эти дни более здоровая, нежели роскошная, -- вроде хлеба (т.-е. черного, "хлеб" по-саратовски -- только ржаной хлеб, а пшеничный -- калач, пирог), хлеба с квасом, и, вероятно, не простым квасом, а квасом с луком,-- каша, вероятно с маслом, -- полагаю, и щи,-- горяченькое-то очень хорошо, -- надеюсь, были и щи, -- едва ли с говядиною, потому кто же ест говядину кроме как по праздникам. Едят многие, но те не едят, при которых он пропитывался, -- но ведь они живут восхваляя бога, -- и он жил, восхваляя бога даже больше, чем они, потому что сравнительно с прежним попал в роскошь по отношению к пище: вступил, можно сказать, в землю обетованную после скудного жития пустынного, продолжавшегося для него, впрочем, не 40 лет, а в 40 раз меньше. Но что пища?-- Не о хлебе едином жив будет человек, -- приволье-то какое! Сидит он, например, в комнате, где воспринимает пищу от доброхотных дателей, своих новых друзей, граждан славного города Саратова, и где пользуется он кровом и одром нощным, -- сидит он, я говорю, в этой комнате, -- дверь есть в ней, но [не] то важность, дверь-то всегда бывает, а важно, что вздумал Фаддей Ильич, отворяет дверь, идет, -- двор, -- он и по двору идет, -- калитка, -- отворяет калитку, -- улица, -- он и по улице идет, -- да так и ходит по всем улицам. Экое приволье-то какое!
Да это еще что! До такого ли приволья и благоденствия дожил Фаддей Ильич в нашем Саратове! -- Через несколько дней он достал бумагу, препровождавшую его под зоркий и строгий надзор к моему батюшке и никак не хотевшую написаться и препроводиться к моему батюшке, который потому и дремотствовал много дней по части строгости к Фаддею Ильичу, не имея понятия ни о существовании этого субъекта для строгости, ни о своей обязанности неослабно бдеть строгостью над этим субъектом. Но вот Фаддей Ильич упросил, написали, выдали ему эту бумагу, -- и новый Беллерофонт понес документ, в котором прописано все, чему следует подвергнуть подателя документа, -- понес, отличаясь от прежнего Беллерофонта тем, что знал содержание несомого документа и сам добивался получить его для отнесения. Конечно, не без страха думал о прописанном в бумаге подвергнутии его всему, что там прописано, -- но, -- о, Фаддей Ильич был в таком гарпагонском настроении характера, что Гудсон Лоу, к которому он шел под тяжелую стражу, представлялся ему человеком, который, строго надзирая за ним, -- будучи, конечно, и груб, и придирчив, и подозрителен, и враждебен, -- все-таки, авось, не согласится ли представить по начальству, что оный злонамеренный и достоискореняемый Фаддей Ильич, при всей своей свирепой неблагомысленности, имеет нечто якобы вроде желудка, аки бы сильно подведенного к ребрам, на наполнение какового чрева требуется провиант, -- то не благоугодно ли будет ассигновать Фаддею Ильичу впредь до искоренения от 2 3/7 до 2 4/7 коп. сер. в сутки, что вполне достаточно, ибо, конечно, баловать Фаддея Ильича не следует, -- и, почему знать? На эту гипотезу может придти такое решение: выдавать Фаддею Ильичу впредь до его искоренения, о скорейшем достижении которого надобно стараться, по 2?h коп. сер. в сутки. На крылах и летел Беллерофонт с роковым документом, -- приятно, приятно, хотя не без большой горечи эта приятность.