Итого в кассе -- 25 483 315 фунтов.
Но это одно отделение, одна зала банка; а в другом отделе, в так называемом банкирском отделении, то есть в другом зале, находится еще почти на 35 миллионов фунтов денег и биржевых бумаг в кассе.
Вот теперь Английский банк и может, когда вздумается, крикнуть своим вкладчикам: подавайте мои билеты -- я хочу их обменивать. Он может это сделать, потому что в том зале, куда придут вкладчики, приготовлено для них в кассе денег и фондов, равносильных деньгам, ровно рубль на рубль против всего количества находящихся у всех вкладчиков билетов, а в соседнем зале еще лежит почти по полтора рубля кассовой наличности на каждый рубль всех этих билетов.
Ну, а наше положение таково ли было? Ломбардных и других процентных билетов выпущено было нашими банками к тому времени, когда начинались банковые преобразования, на сумму более 1000 миллионов руб., а кассовая наличность -- по речи г. министра финансов 13 сентября 1860 года--150 миллионов, то есть ровно по одному рублю на 7 рублей билетов, призывавшихся к предъявлению.
Это было все равно, как если бы английское казначейство вдруг стало требовать, чтобы все владельцы облигаций государственного долга предъявили их ему для уплаты. Денег у английского казначейства очень много: стоит ему захотеть--и получит оно в год сто миллионов фунтов; ну, а что, если бы нагрянули к нему, да еще по его же приглашению, с требованием обмена на наличные деньги владельцы фондов государственного долга, простирающегося до 800 миллионов? Но английское казначейство этого никогда не делало, никогда не сделает, да это и не нужно никому, да это и невозможно ему, и каждый знает, что оно не в состоянии было бы уплатить всю эту сумму. И это знание никому не мешает иметь безусловное доверие к английскому казначейству и к фондам английского государственного долга, которые не могут быть выкуплены английским казначейством не только немедленно по предъявлении, но и в 10 лет и в 50 лет. Да ведь не в этом и дело, не то значение этих фондов, чтобы они выкупаемы были казначейством; владельцы купили их только затем, чтобы получать по ним доход, и никогда не будут иметь другой мысли.
Точно такое же значение имели у нас банковые билеты. Это были ни больше, ни меньше, как облигации государственного займа. Назывались они не так, но ведь в каждой земле, на каждом языке есть разница в терминологии от других земель. У нас мещанин -- мещанин, а у французов мещанин -- bourgeois, значит, по-нашему, капиталист, фабрикант, домовладелец; а что по-нашему мещанин, то по-французски называется пролетарий. Мало ли разницы бывает в словах! Потому-то наука и трудное дело, что одни слова заучить еще недостаточно для понимания дела. Разумеется, еще хуже не знать и самих слов,-- а впрочем, оно может быть и не хуже: тут, по крайней мере, руководит здравый смысл и житейская опытность; а узнав слова без понимания дела, отбиваешься и от этих руководителей, не приобретая лучшего руководителя -- истинно-научного взгляда.
Чтобы итти банкам нашим, в ожидании лучших обстоятельств, в ожидании благотворных результатов от реформ бюджета и; гражданского быта, еще несколько лет по прежнему способу без обременения для казны, а, напротив, еще с некоторою прибылью для нее, без увеличения массы бумажных денег, а, напротив, еще с некоторым уменьшением ее,-- на это довольно было у наших банков их наличности; но когда приняты были меры, призывавшие прежних вкладчиков к востребованию вкладов, останавливавшие прилив новых вкладов, то, разумеется, оказалось, что наличных и вообще всяких собственных средств уплаты у банков наших недостаточно. Хотели избежать затруднения, которого не было бы, и разом попали в самое тяжелое затруднение: чувствовали чрезмерность количества бумажных денег, бывшего в обращении, и принуждены были увеличить эту массу; тяготились огромностью сумм золота и серебра, посылавшихся за границу на уплату процентов по внешним займам, и сделали новые внешние займы, стали принуждены посылать золото за границу еще больше прежнего; тяготились прежними процентами по банковым вкладам, и стали платить по ним больше прежнего. Мы берем данные из речи г. министра финансов 13 сентября 1860 года.
Но прежде чем приведем их, сделаем здесь отступление, которое, может быть, выгоднее для нас было бы поместить в самом начале статьи. Будем говорить откровенно. Статья эта слишком мало походит на панегирик действиям министерства финансов по банковым преобразованиям. Проще сказать, мы с начала до конца все только о том и говорим, что преобразование было начато не с того, ведено не так, как следовало бы; что результатом этих реформ было только приведение дел в положение тяжелее и хуже прежнего. У нас слишком обыкновенен прием в каждом неодобрении видеть злонамеренность, видеть желание, компрометировать правительство, повредить ему. Вообще от подобных подозрений автор статьи не намерен защищаться, потому что это было бы бесполезно: как и чем вы можете убедить человека, что вам вовсе нет радости враждовать против него или вредить ему, если этот человек считает вас сатаною? Но, в частности, по делу, о котором идет речь, защищаться можно, потому что дело это такого особенного рода. Государственный кредит -- такая вещь, относительно которой не может существовать разницы в желаниях людей, какого бы образа мыслей ни были они обо всех других делах. Будьте вы коммунист или ультрамонтанец, революционер или реакционер, будьте вы хоть мормон или скопец, все-таки вы никак не можете не желать упрочения и возвышения государственного кредита. Государственный кредит это такое же дело, как урожай, как хорошая погода: никакие, ни политические, ни общественные, разницы мнений не касаются этого дела. Тут у всех одна потребность, одно желание.
А дела, в успешном ходе которых заинтересован каждый,-- и как частный человек, какого бы звания ни был, и как гражданин, какого бы образа мыслей ни был,-- такие дела никогда не могут быть ни в безнадежном положении, ни даже в положении, которого нельзя было бы очень легко исправить, лишь бы только узнать, что нужно сделать для их исправления. Между прочим именно поэтому и предполагается нами возможность говорить о государственном кредите с полною откровенностью. Тут никто не может заподозрить, что мы руководились чем-нибудь, кроме желания пользы самому делу.
Но возвратимся к делу. Мы хотели из речи г. министра финансов 13 сентября 1860 года извлечь данные о том, каковы были результаты мер, предпринятых для отвращения мнимой опасности и мнимой обременительности прежнего положения наших банков. Вот подлинные слова: "наличность банков, составлявшая в июле 1857 года" (то есть перед началом банковых реформ) "свыше 150 миллионов рублей, понизилась в июне 1859 года до 20 миллионов рублей"; а предстояла перспектива дальнейших востребований в очень большом размере. В речи г. министра финансов это положение называется затруднительным. Слова эти относятся, как мы видим, к июню месяцу 1859 года; но, несмотря на то, была принята мера, долженствовавшая еще усилить востребование вкладов и действительно усилившая его, как мы видели, с лишком вдвое: "1 сентября 1859 года понижен банковый процент с 3 на 2", хотя сам г. министр финансов говорит перед тем: "дабы выйти из такого затруднительного положения", надлежало "оградить банки от излишнего востребования вкладов". Востребование вкладов усилилось, а вскоре за этим усилившим его вторичным понижением процента, именно через четыре месяца, "26 декабря того же года прием вкладов в заемном банке, сохранных кассах и приказах общественного призрения вовсе прекращен", как будто бы кассы банков изнемогали от излишка наличности. Это было бы странно при изложенном нами взгляде на громадное большинство вкладчиков и вкладов, как на рентьеров и ренту; но руководились другими соображениями, которых касались мы выше, и потому считали необходимым итти этим путем, требовавшим значительных пожертвований. Мы уже видели, что банковая наличность, составлявшая в июле 1857 года более 150 миллионов рублей, стала очень сильно уменьшаться; наконец, она оказалась недостаточною для уплат, и надобно было употребить на них другие средства. Вот слова г. министра финансов из речи его 13 сентября 1860 года: